​​#философия #лингвистика
В этом посте рассказывал о своем докладе, посвященном ведийскому понятию bráhman-, и высказал соображение, что, возможно, его не следует оставлять без перевода. Я немного поразмышлял над этим, просмотрел ключевые статьи по теме (П. Тиме, Я. Гонда, В. Н. Топоров), а также пробежался по ведийским контекстам. В целом утвердился в мысли, что его необходимо переводить. Мое предложение — «Великое Слово» или «Первослово».

Сразу оговорюсь, что в случае ведийских самхит (Ригведа, Атхарваведа и пр.), т. е. самых ранних источников, его и так переводят, в основном с помощью терминов «молитва», «ритуальное слово», «восхваление». Все ведущие индологи (за исключением М. Хауга и Г. Ольденберга) более-менее согласны, что оно означает именно ритуальное слово и связано с «силой» этого слова. По смыслу bráhman- — это ритуальное слово в его космогонической и упорядочивающей силе; слово, раскрывающее мир в его подлинном бытии и в то же время являющееся основой этого мира, Первозвук, Первослово (также см. о лексеме dhī-). Проблемы начинаются с более поздними текстами, в частности с «брахманами» (т. е. комментариями к bráhman- — первослову Вед). Здесь переводчики решают не переводить bráhman-; кульминации это достигает в упанишадах — где почти все (в том числе А. Я. Сыркин) оставляют bráhman- как «Брахман». Тем самым подразумевается, что в упанишадах bráhman- означает уже что-то другое, некоторую «высшую реальность». Есть, впрочем, и исключения: В. Н. Романов и в случае брахман, и при цитировании упанишад передает bráhman- как «молитвенное Слово(-Брахма)». На мой взгляд, это правильное решение: таков базовый смысл bráhman- везде в ведийской литературе.

Принципиальный отрыв узуса брахман и упанишад от ранневедийского ни на чем не основан и отражает типичную ориенталистскую модернизацию. Для самой индийской традиции это взаимосвязанный корпус текстов, а для авторов упанишад основное значение bráhman- — ведийское, т. е. «метафизическое первослово Вед». В брахманах огромное число мифов и образов, подчеркивающих именно словесный характер bráhman-. И нет никаких доказательств того, что в упанишадах произошел разрыв с этим базовым значением и термин bráhman- приобрел исключительное значение «высшей реальности». Скорее, в упанишадах акцентируется, выводится на первый план метафизический аспект bráhman- как словесной первоосновы бытия, но он есть и в самхитах, и в брахманах. Тут можно провести понятную нам аналогию: переводя λόγος как Слово в первых строках Евангелия от Иоанна, никто не подразумевает под этим элемент человеческого языка; «словесность» второго лица Троицы понимается символически. Нечто подобное имеет место в упанишадах, хотя связь с акустическим и метафизическим Первословом здесь сильнее, чем в христианском Логосе — она ближе к гераклитовскому Логосу.

Самый яркий пример этой связи — «Мандукья-упанишада», где все сущее напрямую отождествляется с bráhman- и с мантрой «Аум», но она имеется и в других местах. Известное упанишадовское тождество «Атман есть Брахман» нужно читать в контексте проблемы интериоризации ритуального слова, о чем написано немало работ. Кроме того, átman- тоже нельзя оставлять без перевода, поскольку это обычное возвратное местоимение («себя» / «сам»), так что вариант «самость» видится оптимальным. Конечно, «Самость есть Великое Слово / Первослово» звучит не так энигматично, как «Атман есть Брахман», но эта проблема решается качественным научным комментарием, объясняющим семантику bráhman- и átman-, а также эволюцию древнеиндийского ритуала (подобный комментарий уже есть в переводах В. Н. Романова).

Почему я предлагаю именно «Великое Слово»? В ведийском существует примерно десяток обозначений для ритуального слова; bráhman- нужно как-то выделять. Индийские грамматисты связывают (вероятно, ошибочно) этимологию bráhman- с корнем bṛh- «возрастать». Яска дает такое понимание: священная речь — это созидательная мощь, которая переполняет человека, растет внутри него и мощно устремляется вовне. Ассоциация с «величием» (bṛhat-) в литературном плане видится вполне естественной.