​​#философия #лингвистика
Для того чтобы предшествующие посты о том, что гераклитовское имя Единого — Σοφόν «Мудрое» — может быть связано с σῶφρον «умеренность, целомудрие» (σοφόν + ρ — символ потока, ῥεῖν), а также может раскладываться по модели имен типа Σω-κράτης и Ξενο-φῶν, не казались слишком спекулятивными, приведу несколько примеров языковых игр у греческих философов и поэтов. Это также будет полезно для понимания платоновского «Кратила».

Начнем с самого Гераклита. Согласно реконструкции А. В. Лебедева, его язык воспроизводит «логику» вселенского Слова, поэтому он обладает стилистическим своеобразием: определенный артикль используется лишь в отношении Единого и его имен и всегда опускается рядом с объектами и концептами, относящимися к феноменальному миру; систематически пропускаются соединительные частицы; связка «есть» и вообще глагол бытия в несвязочных функциях используется лишь применительно к Единому (все остальное не «есть» в подлинном смысле); происходит систематическое обращение к синтаксической полисемии, что делает многие высказывания двусмысленными; частое обращение к хиазмам и поэтическому множественному числу.

Гераклит обыгрывает поэтическое имя «лука», βιός, говоря о том, что «Имя луку жизнь (βίος), а дело его — смерть» (фр. 28 L) — по его мнению, это пример «порчи» бытового языка, в котором звучание расходится с «функцией», «делом» (ἔργον). Сходная логика используется в другом фрагменте: детородному органу (αἰδοῖον) имя смерть (ἅιδης), а дело его — жизнь (фр. 148 L). Также были попытки найти у Гераклита анаграммы и палиндромы. На мой взгляд, как минимум один палиндром заслуживает внимания: ΦΥΣΙΣ κρΥπτεσθαι Φιλεῖ «Природа любит прятаться» (фр. 25 L) — слово φύσις здесь читается и слева направо, и справа налево (выделил заглавными буквами).

Яркая поэтическая фигура, имеющая отношение к индоевропейской практике «поэтической истины» (о ней см. мою статью), засвидетельствована у Гесиода в «Трудах и днях» (9–10): «Глазом и ухом внимай мне, во всем соблюдай справедливость / Я же, о Перс, возвещать тебе истину буду». Словосочетание «возвещать истину» ἐτΗΤΥΜΑ ΜΥΘΗσαίμην внутри содержит палиндром «истина», ἔτυμος (если не брать в расчет придыхание t vs. th). Последнее слово также содержит анаграмму ΜΥθηΣΑΙμην — указание на вдохновительниц поэта — Муз (ср. самое начало поэмы: «Вас, пиерийские Музы, дающие песнями славу, / Я призываю, — воспойте родителя вашего Зевса!»). У Сапфо в гимне Афродите находим: «Пестрым троном славная (ποικιλόθρον) Афродита, Зевса дочь, искусная в хитрых ковах!.. Я молю тебя, не круши мне горем / Сердца, благая (πότνια θῦμον)!». Начальный эпитет ΠΟικιλόΘρΟΝ и последняя строка ΠΟτνια ΘῦμΟΝ содержат анаграммы слова πόθον «желание» в винительном падеже, т. е. зашифровано желание как объект неизвестного воздействия, желание-рецептивность (вероятно, имеется в виду желание стать объектом воздействия богини или желание, которое богиня должна «прочесть»).

Особенно много таких поэтических фигур у Пиндара — самого «индоевропейского» по стилю поэта Греции (у В. Н. Топорова есть даже целая книга, посвященная сравнению Пиндара и Ригведы). В третьей Олимпийской оде поется: «Муза (μοῖσα) встала рядом со мной, / Ибо мною новоблещущий (μοι νεοσίγαλον) лад обретен». Как видим в ΜΟΙ νεοΣιγΑλον Пиндар (как и ранее его коллега Гесиод) зашифровал имя Музы, которое было упомянуто в самом начале той же строки. В начале второй Олимпийской оды Пиндар зашифровал имя своего покровителя — Ферона Акрагантского (ΘΗΡΩΝ), притом в каждом из знаменательных слов: «Какого бога, какого героя, какого мужа (τίνα Θεόν τίν’ ἩΡΩα τίνα δ’ ἄΝδρα) будем мы воспевать?»

Зачем греческие и, шире, индоевропейские поэты прибегали ко всем этим фигурам? Как ни удивительно, но здесь у них есть общее с Гераклитом: игры со звучанием и значением проводились с целью приблизить поэтический язык к «тайному языку богов». Поэтический гимн, вдохновленный богом, — это часть божественного Слова, а не профанная человеческая речь, так что он должен содержать скрытые символы и намеки.