​​#философия
Принято считать, что индийская «философия» начинается с упанишад (ок. VII–V вв. до н.э.). Но если посмотреть на самую известную упанишаду — «Брихадараньяка-упанишаду» — то в ней много странностей. Во-первых, в самом названии — букв. «Великая араньяка-упанишада» — заключена отсылка к более ранним текстам, араньякам, которые представляли собой тайные «лесные» предписания по аскетизму и интериоризации ритуала и которые послужили переходным этапом от ведийских самхит и брахман к упанишадам. Во-вторых, разделы «Брихадараньяка-упанишады» называются «брахманами» (первая, вторая и т. д.), и если мы посмотрим на содержание, то увидим, что оно частично позаимствовано из брахман и даже самхит, а сама упанишада помечается традицией как 14-я книга «Шатапатха-брахманы», более того — считается логическим продолжением этой брахманы. В-третьих, начало «Брихадараньяка-упанишады» сразу обескуражит читателя, отправившегося искать в упанишадах «философию»: в нем элементы мироздания отождествляются с частями жертвенного коня («Ом! Поистине, утренняя заря — это голова жертвенного коня, солнце — его глаз…»), а первые брахманы этой упанишады всецело посвящены ашвамедхе — жертвоприношению коня. Это породило многочисленные спекуляции о функциональной природе данного текста. Согласно гипотезе В. С. Семенцова, значительная часть поздних брахман и ранних упанишад связана с практикой созерцания ритуала: за нее отвечал жрец-брахман, который сидел в стороне от основных действий и «скреплял» ритуал в уме, а также исцелял его и участвовал в брахмодья — ритуальных диалогах-загадках. Таким образом, для адекватного понимания указанного текста нужно знать ритуальный контекст жертвоприношения коня.

Сама ашвамедха имеет индоевропейские истоки. Она призвана символически «пересоздать» космос и закрепить власть царя. Конь символизирует тотальность сущего и само время, с ним в течение нескольких дней проводят подготовительные обряды, после чего отпускают на волю, и он почти год странствует свободно, олицетворяя движение солнца; при этом специально подготовленная группа воинов следит за тем, чтобы он не нарушал определенные правила, в частности не совокуплялся с кобылами (иначе он потеряет свою «силу»). После странствий (вероятно, ко дню зимнего солнцестояния) коня приводят назад к месту жертвоприношения и умерщвляют, символически «пересоздавая» из его тела вселенную (с этой идеей пересоздания и связаны соответствующие строки упанишады: в «Шатапатха-брахмане» она идет сразу после книг об ашвамедхе). Я очень бегло пересказал содержание ритуала, которое во всех деталях изложено в книге Л. Дюмона примерно на 300 страницах.

Среди отождествлений, упомянутых в начале «Брихадараньяка-упанишады», есть и такое: «Его речь (~ ржание) — это Речь (vak)». Почему ржание коня отождествляется с Речью? Выше я уже писал о сакрализации речи в гимнах: Речь — это космическое начало, ведийский «логос», пронизывающий Вселенную; ее четверть — обычная речь смертных, а три четверти — тайный язык богов, высшая же обитель — bráhman, великое слово-загадка. Речью творится мир, и с помощью речи (~ ведийских гимнов) поддерживается его существование. В ашвамедхе есть примечательный момент, к которому и относится интересующий нас отрывок: после возвращения из странствия, во второй день выжимания сомы, необходимо спеть специальный зачинательный гимн, который, согласно мифу, открывает путь на небо и который неизвестен богам, но известен только коню (~ солнцу). Процессия во главе с конем движется к месту пения, после чего жрец-певец (удгатар) временно отстраняется от обряда, и его заменяет конь. Но как заставить коня «петь», да еще и ведийский гимн? Здесь жрецы идут на хитрость. Они показывают коню специально подготовленный загон с кобылами. Конь, который до этого, напомню, в течение года «практиковал» аскетическое воздержание, издает громкое ржание, являющееся, по ведийским воззрениям, формой космогонического возгласа «хин!» — первичного звука, в котором в «сжатом» виде содержится вся Речь, в том числе священные ведийские гимны. Своим ржанием конь символически зачинает новый мир.