​​#лингвистика #философия
У Велимира Хлебникова была футуро-космистская идея создать общий для всех народов письменный язык, который станет «новым собирателем человеческого рода» (см. «Художники мира!»). Для этого «художники мысли» (философы-футуристы?) должны построить азбуку понятий, на фундаменте которой будет строиться здание слова. Хлебникову удалось сделать первые наброски в этом направлении: так, звук В на всех языках означает вращение одной точки вокруг другой, З означает удар луча о твердую поверхность, К указывает на отсутствие движения, покой, конец движения, Р отсылает к разделению тела и т. д.; при этом каждому согласному звуку также можно приписать цвет: М окрашен в темно-синий, В — в зеленый, Б — в красный, Л — в белый и пр. В итоге получается причудливая система выражения с опорой на синестезию и довольно абстрактную «кинетику» (здесь Хлебников отчасти предвосхитил концепцию «динамики сил» Л. Талми) — вот один из примеров того, как записываются фразы с ее помощью: «Ша+со (гуннов и готов), вэ Аттилы, ча по, со до…» (по-русски: «Соединившись вместе, орды гуннов и готов, собравшись кругом Аттилы…»).

Все это, конечно, совершенно безумно — и оттого прекрасно: заумь Хлебникова стоит в одном ряду с другими, не менее интересными опытами символистов и футуристов начала XX века. Но если всерьез спросить себя: есть ли какая-то связь между конкретными звуками и концептами / перцептами в языках мира? (я опускаю звукоподражания вроде «мяу», «му», «ням» и пр., а также аллитерацию) Короткий ответ: все зависит от языка и от говорящего. В целом в языках мира звуки, подбираемые для выражения тех или иных значений, в основном произвольны и исторически развиваются случайным образом (разумеется, это вариации внутри более-менее универсальных артикуляционных возможностей и тенденций развития). Однако даже для рядового носителя языка какие-то сочетания, будучи ассоциированы с яркими и частотными словами, могут ощущаться как нагруженные в смысловом плане, что часто отражается, например, в фольклоре. Это еще более значимо для людей, профессионально работающих с языком — жрецов, заклинателей, поэтов, мистиков, философов, которые могут ощущать эти связи и скрытые аллюзии острее (здесь можно привести множество примеров: от ведийских заклинаний и тантрических мантр до Платона и Хайдеггера). Иначе говоря, изнутри языка всегда есть возможности для таких ассоциаций, и уже от конкретного народа зависит, разовьет он эти возможности или нет.

Кроме того, в языках мира имеются экспрессивы, или идеофоны (о них уже был пост) — специальные слова, которые самим своим звучанием «намекают» на чувственный образ, т. е. своего рода звукоизображения (не путать со звукоподражаниями). Они имеются в индоевропейских языках в относительно небольшом количестве (хотя вопрос этот спорный — относить ли сюда, например, русск. «треск», «бдыщ», «цыц» и пр.), но в узусе не играют значимой роли. Однако во многих азиатских и африканских языках идеофоны крайне частотны, и имеют важные семантические и прагматические функции. Поэтому для носителей таких языков «идеофонические» сочетания окрашивают речь образами, придавая звучанию художественную составляющую (доступно это объяснено здесь). Можно ли обнаружить сходства между разными «идеофоническими» сочетаниями — вопрос, еще плохо изученный. Думаю, здесь должны быть фреквенталии (напр., звук Л будет чаще ассоциироваться с плавностью, легкостью, скольжением; ср. в русском — «лёд», «лёгкий», «льнуть», «гладкий»).

Также имеются грамматические паттерны сочетания звука и концепта / перцепта. Хрестоматийный пример — связь ближнего дейксиса с закрытыми гласными, а дальнего — с открытыми (ср. русск. «здЕсь», «тУт» vs. «тАм»; англ this vs. that). Это хорошо известная фреквенталия, которая объясняется тем, что закрытые гласные требуют более сжатого артикуляторного положения, что воспринимается как «сжатое» звучание, отражающее близость объекта к говорящему; открытые же гласные дают более «просторное» звучание, указывающее на удаленность объекта от говорящего.

Делимся своими ассоциациями звуков и образов!