​​#философия
Индуизм трудно определить и концептуализировать. Некоторых исследователей это подтолкнуло к тому, чтобы видеть в «индуизме» ориенталистский конструкт, которому в реальности не соответствует единая духовная традиция. Хотя сходные проблемы есть почти со всеми крупными духовными традициями (ислам, буддизм и пр.), все же в случае с индуизмом ситуация значительно сложнее. На мой взгляд, здесь точно не сработает формула «единства» на манер классических категорий и определений («признак X является достаточным и необходимым для отнесения к категории»); историческое развертывание «индуизма» лучше всего можно описать с опорой на радиальные и градиентные категории (об этом типе категоризации см. книгу Дж. Лакоффа или мою статью; ср. также опыт представления индуизма как «древа»). Такая концептуализация будет в диахроническом плане наиболее корректной, но и она не способна объяснить то ощущение единства, которое возникает при обращении к разным ликам индийской духовной традиции. Это ощущение не позволяет спутать ее с буддизмом, джайнизмом или сикхизмом, а также не позволяет назвать новые тантрические культы (нередко характеризующиеся жутким синкретизмом) какой-то отдельной религией. Я в таких случаях предпочитаю говорить об интуиции. Какая интуиция пронизывает так называемый «индуизм»?

Для всех индийских «ортодоксальных» течений важен авторитет Откровения, śruti- (букв. «слышание»). Но это авторитет особого рода. Во-первых, отношение к Ведам не похоже на типичный для авраамических религий «скриптурализм»; Веды — это не столько набор строго зафиксированных текстов, сколько различные ситуативные выражения Предвечного Слова / Первозвука, т. е. Первозвук в его живом историческом развертывании (индийские мыслители всегда отдавали себе отчет в том, что корпус Вед «открывался» разными существами, в разных исторических контекстах и по разным поводам). С таким пониманием Вед тесно связано и понимание санскрита как священного языка — вплоть до идеи о том, что слова и звуки санскрита никогда не создавались людьми, но лишь «открывались» ими и другими существами (богами, гандхарвами, нагами и пр.). Во-вторых, нужно учитывать, что не все «индуистские» течения признают актуальность Вед. В большинстве тантрических течений (т. е. в доминирующих сейчас видах индуизма) Веды обладают лишь ограниченным авторитетом: они считаются формой откровения, характерной для прошлой эпохи; для нынешней эпохи, согласной это позиции, ниспосылается «тантрическое» откровение, закрепленное в тантрах.

Думаю, это особое отношение к Откровению и выражает ведущую интуицию индуизма — от ранних форм ведийской религии до современного тантризма. Американский исследователь Гай Бек удачно охарактеризовал индуизм как «звуковую теологию» (или «звучащую теологию», sonic theology). Этим определением он попал в самую сердцевину: индийская духовная традиция пронизана интуицией звука. Ведийские риши, брахманистские жрецы, представители ведущих даршан, философы-грамматисты, а также тантрические мыслители самого разного толка разделяют одну общую настроенность — настроенность на Первозвук. Смысловое и культовое многообразие — это не случайный эпифеномен индуизма, а его сущностная черта, отражающая подчиненность любого концептуального каркаса звучащему ладу Вселенной. Истоки этой интуиции, без сомнения, лежат в поэзии ведийских риши: уже в Ригведе можно найти десяток самых разных космогоний и сотни мифологических сюжетов; в брахманах же противоречащие друг другу сюжеты порой следуют друг за другом, «объясняя» жертвоприношение («почитание», yajna-) с разных сторон. Разгадка такого пренебрежения смысловой связностью проста: фиксированное смысловое оформление производно от Первозвука (или Первослова, bráhman-). Этот странный концептуальный нигилизм и эта особая духовная прагматика понятны только в свете общего мироощущения — ощущения того, что откровение никогда не прекращалось, и его можно «расслышать» прямо здесь и сейчас, в окружающем мире, в своем собственном дыхании и в ритме своего сердца.