Проклятый вытянул руку, пальцы дрогнули, пытаясь нащупать привычную нить вдоль позвоночника, дернуть ее, заставить откликнуться. Но в ответ вместо привычного отклика лишь пустота в кончиках пальцев. Сделал шаг вперед, попытался направить тень вперед, как всегда, но та не шевельнулась, рассыпаясь у сапог подобно дыму.
— Встань, — рявкнул он с приказной сталью.
Челюсть сжалась так, что выступили желваки и он снова дернул рукой, только в разы сильнее, так, что вены на запястье набухли, выступая четкими линиями под бледной кожей. Тень дрогнула, лизнула край камня и снова расплылась в дымчатый прах. Зейн стиснул зубы, сделал еще шаг, попытался сжать кулак привычным натяжением, которое всегда работало, но вновь безрезультатно. Он прошел круг, вернулся к тому же корню. Снова. И снова. И снова. Каждый раз тень отставала, смазывалась, исчезала в момент, когда он пытался ее удержать. Холодный и липкий пот редкими каплями проступил на линии кожи и волос, несмотря на морозный воздух. Дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным. Он ударил кулаком по стволу, кора отлетела дряхлой щепой, костяшки саднили, но боль не принесла ясности. Только горячую и слепую ярость от непонимания и бессилия.
— Где ты?! — он огляделся, глаза бегали по белесой пелене, которая уже начала подниматься от земли, заполняя пространство между стволами. — Вернись!
Туман не ответил, сомкнувшись вокруг, заглушая остальные звуки и растворяя прочие запахи. Осталось только давление на кожу, влажное, тяжелое, как мокрая шерсть, и тишина, в которой бился только его собственный пульс, слишком быстрый, слишком громкий, до боли в висках, до давления в районе сердца. Зейн обернулся, очнувшись от легкого приступа паники, но деревьев перед ним уже не было, только белая и непроглядная стена. Очередной шаг вперед и та самая нить в позвоночнике, холодный резонанс, который был с ним с тех пор, как он впервые понял, что тьма может слушаться, оборвалась, оставляя без опоры, без компаса, без того единственного, что всегда держало его на плаву. Он пытался призвать тени снова и снова, дергал плечами, сжимал и разжимал пальцы, шептал команды, которые всегда работали безотказно, но каждый раз — пустота. Каждый раз — ощущение, что он хватает воздух, что его собственные руки чужие, что тело не слушается, потому что часть его просто отвалилась. Дыхание превратилось в хрип, плечи тряслись от напряжения, которое не находило выхода. Он прошел шагов десять, вернулся на пять, но неустанно упирался в невидимую стену, которую сам же и строил своим упрямством.
— Ладно, — выдохнул он, останавливаясь. Плечи опустились, кулаки разжались, пальцы были красными, покрыты мелкими царапинами от коры и собственных ногтей. — Не видим, не чувствуем. Значит, ищем иначе.
Он перестал бороться и тянуть. Глубокий, медленный, пропускающий холодный воздух до самого дна легких вдох и после такой же протяжный до жжения в груди выдох. Глаза уперлись в стену тумана и тело сделало шаг внутрь, в то самое отсутствие, которое пугало больше, чем любой противник. Земля под ногами изменилась, стала ровной и твердой. Воздух потяжелел, наполнился запахом мокрого камня и глубокой, застойной воды. Туман не рассеялся, но стал прозрачным, как тонкая ткань, и сквозь него проступила черная, идеально гладкая поверхность. Зейн не понял сразу была ли это огромная лужа или глубокое озеро, вода не отражала небо, не отражала деревья, зато отражала его. Не того, кем он хотел быть, и не того, кем притворялся перед огнем, перед ней, перед самим собой. В воде стоял человек, измотанный до костей. Глаза, в которых жила не усталость, а голод. Тот самый, старый, острый голод, который заставлял выживать, когда все остальное уже сдалось. Плечи, напряженные от привычки держать удар, и руки, помнящие вес крови и холод стали. Отражение дрогнуло, Зейн замер с дыханием, застрявшим в горле. В воде виднелась его копия, медленно поднявшая руку, а в пальцах блеснуло лезвие, грубое и ржавое, но острое, не смотря на века, оскверняющие металл. Отражение шагнуло вперед, не смотря на то, что Зейн стоял на месте.
