Отвернулся к воде, смотря на течение.

— Я не пошутил про смерть, — сказал он тихо. — Мне причудилось в отражении. Я увидел, как ты умираешь.

Кейра замерла, поежившись, будто ветер вдруг стал холоднее.

— И как именно…? — шепнула она.

— Незаслуженно, — он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Глупо, быстро. Так, как не должен уходить тот, кто… — он осекся и голос сел. — Я этому не дам случиться.

Кейра уже было открыла рот, но Зейн резко перебил сам себя.

— И вот это я тебе точно пообещаю, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты не умрешь. Не так. Это мое обещание. Первое и последнее.

Кейра стояла, не шевелясь. В груди что-то сжалось, теплое и болезненное одновременно. Это тронуло ее до глубины, глубже, чем любые клятвы магии.

— Точнее второе. Ты уже пообещал отвести меня к морю.

— Это ты меня вынудила, не считается, — ответил Зейн, уходя в сторону дома.

Ничего не ответив и не став спорить, Кейра обогнала Зейна, безмолвно идя по уже знакомой донельзя тропе. Ветер уносил мысли младшей ведьмы, пробиваясь сквозь кроны деревьев и выпутываясь из зарослей кустов, стремясь к свободе, к обширным просторам. Вырвавшись за границу леса, обрушился с обрыва вниз, разрезая травинки меж каменистыми выступами и распахивая створки окон городских домов на окраине.

Рынок гудел, как растревоженный улей. Густой воздух, пропитанный запахом свежего овсяного хлеба, молока, сырой шерсти и пряностей, привезённых из далёких портов, заполнил все пространство. Тара шла медленно, взглядом скользил по прилавкам, оценивая, сравнивая и выбирая. На ее плече Киф вальяжно осматривал лавки. Нос дергался, улавливая самые тонкие оттенки запахов. Уши поворачивались, ловя шепот торговцев, а хвост лениво покачивался, отмечая ритм толпы.

— Хлеб, — пробормотала Тара, останавливаясь у прилавка пекаря. Булки лежали горой, золотистые, с хрустящей коркой. — Свежий?

Пекарь развел руками, покрытыми мукой, и кивнул.

— Из печи час назад, девушка. Овес, ячмень. Как положено.

Тара взяла одну булку и надломила. Мякиш был плотным, теплым, пахнущим дымом от торфяного очага. Она поднесла комочек к носу и понюхала. Киф на ее плече тоже принюхался, потом фыркнул, отвернулся и начал вылизывать лапу.

— Старый, — промурчал он в мыслях Тары. — Вчерашний. Просто подогрели у огня. Смотри на корку — она слишком мягкая. Настоящий свежак ломается с треском.

Тара усмехнулась, положила булку обратно.

— Спасибо, — сказала она пекарю. — Правда товар у тебя не первой свежести.

Она двинулась дальше. Киф переступил с лапы на лапу, устраиваясь удобнее, когти слегка цепляли ткань ее накидки, но Тара не обращала внимания. Это была их привычка: он — глаза и нос, она — руки и воля.

— Травы, — сказала она, подходя к прилавку с пучками сушеных растений. Здесь пахло полынью, мятой, зверобоем и чем-то резким, похожим на валериану. — Мне нужна вербена. И немного рябины.

Пожилая женщина с лицом, иссеченным ветром, начала перебирать пучки.

— Вербена хорошая, — бормотала она, протягивая один из пучков Таре. — Ночью собирала. Высушена в тени.

Киф принюхался. Потом резко чихнул, отряхнулся и посмотрел на Тару.

— Сушили в сыром амбаре. Видишь, на стеблях серый налет? Магия из такой травы будет вялой, как старая лошадь. Бери ту, что справа. Там листья целые, запах чистый.

Тара послушалась, выбрав пучок и проверив пальцами. Листья были сухими, ломкими, пахли солнцем и летом.

— Верно, — кивнула она женщине. — Эта лучше. Сколько за пучок?

Расплатившись медяками, они пошли дальше. Мясник рубил топором кусок солонины, рыбаки выкладывали на лед серебристую форель, гончар расставлял глиняные горшки, еще теплые от обжига.

— Нам нужно масло, — сказала Тара, останавливаясь у прилавка молочницы. — И сыр. Тот, что выдержанный.

Молочница, молодая девушка с румянцем на щеках, улыбнулась.

— Масло свежее, госпожа. Сбито сегодня утром. Сыр… — она покопалась в корзине. — Вот этот. Три месяца выдержки.

Киф спрыгнул с плеча Тары, подошел к сыру, принюхался. Потом посмотрел на девушку, моргнул медленно и вернулся на плечо.

— Хороший, — промурчал он. — Но дорого.