Зейн вытаращил глаза, а его пальцы впились в запястье тени, но там не было плоти — только ледяная пустота, которая жгла кожу, как крапива после мороза. Он попытался выдохнуть хоть какую-то команду, но звук застрял в сжатой гортани, превратившись в сдавленный хрип. И тут тень резко, будто обожглась, отдернула руку и отшатнулась, глядя на свою ладонь. Пальцы задрожали, тьма на них пульсировала, трескалась, словно кожа, с которой содрали скальп живьем. Тень подняла взгляд на Зейна без толики узнавания или связи. Только чистый, животный и отстраненный страх. Как у зверя, который вдруг понял, что держит в лапах не добычу, а отражение собственного убийцы.

Зейн кашлянул, давая воздуху ворваться в легкие и обжигая трахею. Голос вышел сиплым, сломанным, будто его долго терли о наждак.

— Что... с тобой? — выдохнул он, протирая шею. На коже остались бледные, быстро исчезающие следы пальцев. — Что это было?

Тень заметалась внутри себя, дергаясь вправо, влево, пытаясь принять форму, но снова рассыпалась, снова сжималась, снова вытягивалась в тонкую, дрожащую нить. Резко замерев и бросив попытки, она смотрела на Зейна взглядом полным холода и отстраненности, попятившись к выходу из дома после. Зейн осмотрел ее, осознавая, что от плавной и послушной полосы, которая обычно тянулась по полу за его шагами не осталось и следа, лишь рвущийся к двери сгусток, прижимающийся к щели под порогом, дрожащий, будто живое существо, запертое в клетке. Доски скрипнули под весом, холод пола прошел через подошвы, но он почувствовал только низкую и неотвратимую, как крюк, впившийся в грудину, тягу. Стоило Зейну встать, откладывая ветошь в сторону, а кинжал в ножны за поясом, тень уже проскользнула под дверью, оставив на дереве мокрый, темный след.

— И куда ты..., — прошептал проклятый, выходя вслед за дверь.

Заря только начинала проступать над грядой холмов. Ранняя весна висела в воздухе тяжелым, влажным покровом: запах талой земли, гниющей хвои, острота сосновой смолы и еще не до конца ушедшего мороза, который цеплялся за низины, как цепь. Небо было бледным, почти прозрачным. Свет не грел, только обозначал контуры деревьев, камни и тропу, уходящую в чащу. Роса лежала на траве алмазной пылью, ломаясь под сапогами и оставляя темные пятна на коже обуви. Дыхание вырывалось белым паром, тут же растворяясь в сыром воздухе, но тень и не думала ждать, пока мужчина насладиться тишиной и видом. Она вытянулась по мокрой траве, тонкая, длинная, уперто указывающая прямо в лес.

Первый барьер встретил его у опушки легким и вибрирующим гулом, который прошел по коже, как струна, задетая пальцем. Зейн замер, готовый к сопротивлению, к жжению, к предупреждению, к чему угодно, но граница просто дрогнула и расступилась, пропустив его, как вода пропускает камень. Лес за пределами принял его шаги глубже без звука, но свет между деревьями начал гаснуть сразу, стоило пятке сапога оторваться от земли за гранью защитного барьера. Деревья сомкнулись над головой, старые дубы и скрученные тисы сплели ветви в низкий и давящий свод. Воздух стал неподвижным, густым, пахнущим прелой листвой и влажной корой. Протоптанная тропа, что раньше неизменно вела к очертанию конца леса, исчезла. Земля пошла буграми, взрыхленными из земли корнями и выступившими камнями, покрытыми скользким мхом. Секунда дезориентации отразилась в груди пропуском стука сердца, но ноги, привыкшие к неровностям пейзажа, несли дальше. Он шел, считая шаги, пытаясь сверяться с положением солнца, которое за считанные мгновения перестало быть видимым на небосводе, с направлением ветра, которого в секунду не стало вовсе. С каждым пройденным футом деревья начали повторяться — тот же расщепленный ствол, та же кривая ветка, торчащая неестественно влево. Он прошел мимо нее уже дважды, а на третий раз остановился и выдохнул.

— Ну хватит, — будто сам себе произнес Зейн глухим голосом, тут же поглощенным тишиной. Кулаки сжались, впиваясь ногтями в ладони. — Ты же не слепой. Дыши и сосредоточься...