post-critique in a post-world

I'm so exited

Однако есть очевидная трудность в отстаивании неартикулированного, не-всего, латентного и т.д. Потому что отказ от веры в подобные сущности или же их экспликация, вмешательство в их устройство и пересборка — это и есть участие в современности, секуляризации, просвещении и т.д. По крайней мере таких, каковыми они мыслились и утверждались ранее, т.е. до этого достижения (может быть, кажущегося?) лимита экспликации.
Более того, даже чтобы быть апофатичным, это нечто, — это бесконечное как неисчерпаемое процесса артикуляции, — должно быть каким-то образом канонизировано, вписано в реальность, закрепиться в доктрине, языке.

Но, может быть, конца и лимита у этого процесса нет, и нет другого столь же эффективного и могущественного процесса, как этот процесс экспликации/артикуляции/упразднения-латентностей — ничто не придет ему на смену, ничто не прервет. И масштабы его психических издержек — само-опустошение индивидов, неспособность к обитанию в мире, нехватка реальности и т.д. — окупаются способностью предотвращать просчитываемые угрозы или быстро оправляться от катастроф, короче, эффективно обрабатывать и обезвреживать реальность, к которой мы питаем бесконечное недоверие.

Пресловутое «нет альтернативы», у нас украли будущее и т.д. — все это не столько про «капитализм», сколько про упразднение латентности и автоматизацию подозрения, про исчерпание источников, которыми питалась наша артикуляция самих себя. Никакой другой стороны и других нас вне personal statement нет. По крайней мере, если мы вполне современны.
Другое дело, что мы не обязаны. И совсем другое дело, что эти страдания под мучительным требованием безостаточных и безостановочных само-экспликации и само-производства — они не вполне «наши». Академия, которой тяготился Марк Фишер, — она к нам, рашнс, каким боком? Ну вот я вижу это в Америке, а в России видел совсем другое.
Всякое бывало, но никто меня себя пере-производить особенно не заставлял, к продуктивности меня мало что толкало, депрессия вполне общая царила и т.д. То есть, банально, знание о несообразности реальности и своем несовпадении с ней, о недособранности этой реальности как бы предохраняет нас от того, чтобы на ее заманухи (а были такие?) всерьез покупаться и от этого страдать.

Но вера отечественных интеллектуалов, что все это «буквально про них» (может, уже исчезнувшая?), — отдельная большая тема, к которой я б не прочь вернуться.

Америка, снова

Америка, хотя скорее Нью-Йорк, мне предстоит поделенной на две зоны: зоны сверх-собранности, сверх-артикулированности, переусложенности и пере-социализованности — это зона бесконечно заполняемых personal statements и налоговых деклараций, которые смешиваются в одно, как будто быть person и иметь проект — это тот налог, который берет с тебя эта реальность за нахождение в ней [в этой связи понятны стремления высокооплачиваемой левой профессуры апеллировать к нечеловеческому, к стае, доперсональному и т.д., потому что ну сколько можно]. Зона колоссальной предсказуемости, зона конкуренции и applications, зона предписанных самопроявлений в виде I’m so sorry и I’m so exited.

Вторая зона — зона крайней диссоциации, расползания, буквально «человек ли это», плохо управляемых конечностей, не ходи по скверам after darkness, человек задирает подол и стоя давит из себя ненужное в Централ парке.

Как будто не всем хватило идентичностей, проектов, persons — как будто эти идентичности, проекты, и persons оказались исчерпаемым запасом, как будто они сами — нечто потенциально отделяемое, поэтому и поддаются постоянному пересобиранию, правкам, ре-процессуированию.

Иначе, как будто даже будучи наилучшем образом размещены на своих человеческих, мясных носителях, они свидетельствуют о неспособности служить полноценному производству себя и раскрытию мира. Где под полноценным производством/раскрытием понимаются такие техники себя и такие формы присутствия, которые остаются с индивидом, даже когда он не вынужден себя продавать.

Процесс тотальной артикуляции, в том числе «себя», — или, заимствуя понятие Слотердайка, экспликации — это террор против латентности, невыразимости, того, сохранение чего позволяет нам обитать в мире и собирать себя именно как присутствие в мире, а не в академии, корпорации и т.д. Точнее, это террор и исчерпание в том случае, если я вынужден ПРОИЗВОДИТЬ то, что я же вынужден эксплицировать. Что я хочу? В чем мой проект? Каково мое мнение? Кем я вижу себя и т.д. Может быть, у меня и правда есть проект, но что если нет? Может быть можно как-то без него… Нет! Я должен выдавать себя сразу, целиком — перед инстанцией, которая не возлюбила меня, которая вообще не видит моей реальности. [Как писал Юрген Мольтман, целыми нас может знать только Бог, в вечности, поэтому есть нечто непристойно-отталкивающее в попытке полностью себя проговорить, представить, обозреть, причем эти попытки Мольтман приписывает героям Достоевского.]

Без инстанции, признающий за индивидом бесконечность, узнающей в нем некую реальность до проявления, артикуляции, до участия, проекта, идентичности, прав и ценностей — он схлопывается. Он оказывается настолько заполнен и произведен миром, что в общем ни в каком мире он уже обитать не способен.
Сбой артикуляционно-эксплицирующей программы в неком важном отношении сближается с ее успехом: одни слипаются с этой чисто языковой и эксплицированной, проектной реальностью, со своим personal statement, и так исчезают, т.е. попадают в ловушку сверх-эксплицированности. Другие, тоже включая себя в процесс экспликации и артикуляции, им быстро исчерпываются, поскольку по каким-то причинам не нарастили все то, что потенциально можно эксплицировать/артикулировать — они оказываются просто уничтожены этим процессом, он начинает зажевывать сами их живые тела.

Как будто это триумф секулярного индивида, его конец. Джейсон Ардей — это предел и реализация процесса тотальной артикуляции. Нет уже никакого себя, никакого опыта и никакой истории — выдумай, нет проблем, будет только лучше и эффектнее. Иначе будешь вот тем распластавшимся на тротуаре телом [каким уже по сути являешься]. Нам нужно еще немного разнообразия, давай, подкрути, интенсифицируй свои свойства, которых по большому счету мы все лишены. То есть — больше нет свойств, которые не задействованы в и не производимы процессом артикуляции и экспликации.

Два месяца в России, в общем месяца прекрасных.

Первые несколько недель все казалось подмороженным, оментованным - особенно после избыточно экспрессивного NYC, где прогулка норовит превратиться в слишком уж глубокое погружение в неприятные или как минимум безразличные для меня среды.
Точнее, эти подмороженность и оментованность никуда не делись, просто я тоже подморозился и оментовался - куда деваться. Там где хватит на полразговорца, обязательно нащупывается эта плита, которая сгибает всякую жизнь.

В этом находил какой-то перверсивный уют - как производное от принадлежности к общим темам и общей жизни. Есть какая-то общая истина, и всякая индивидуальная жизнь может быть сколь угодно особенной и странной только в свете этой истины.

(Наверное, теперь понимаю всю эту советскую ностальгию недавних панков и антисоветчиков - привычка к определенной форме индивидуации, к производству особых типов свободы и особых себя, а потом надо было просто себя из ничего выдумывать, на фоне руин всех пусть и принудительных, но общих форм жизни, дисциплин и т.д.)

Может ли вообще эта «истина» не быть связана с какой-то катастрофой и кромешным принуждением? Могут ли быть какие-то общеобязательные смыслы, в виду которых человек себя человечно собирает, которые ничем не обязаны нависающей возможностью пропасть, не быть человеком - насилием и унижением, иначе говоря? Не знаю.

Здесь я сразу понял, насколько неловко и неуместно пытаться вынести на обозрение то, чем и в виду чего живут люди там, в РФ. Здесь даже с друзьями-соотечественниками чувствуешь, что вы подчиняетесь другим типам принуждения, что у вас здесь другое «общее» - и что главное общее и истина это необходимость быть самому себе проектом, вносить все делаемое и думаемое в бесконечный personal statement. Или необходимость как-то переумнить этот мир (в основном академический), хотя бы просто в имя некоторого покоя, простого и пустого отличия себя от всего остального.


Пока я толком не живу в мире персонал стейтментов (и мне стало более или менее все равно, буду ли), но и российские контексты/истины я уже не проживаю так неизбежно и принудительно, как те кто внутри на постоянке. И в связи с этим думаю, хотя это уже немного в сторону, что если и есть хоть что-то, что можно приписать условному «поколению 91 года», так это странное искусство непринадлежности, мир-никогда-не-свой: нет ни поводов для ностальгии, ни для выдумывания каких-то утопий, а настоящее всегда до известной степени неуютно и дезориентировано (и/или полно необязательных смутных возможностей). И ничего коллективно-общезначимого нет, почти ничто не было прожито «нами» как «поколением». И я неспособен даже об этом всерьез сожалеть, такое сожаление было бы выражено на каком-то чужом мне языке.

Война, конечно, таким «значимым» стала, но посреди нее мы оказались какими-то смещенными и вывернутыми: жителями какого-то вполне взрослого мира большинство из моего круга не стало, если таковой мир вообще есть, - взять хотя бы то, что я более менее близко общаюсь только с тремя ровесниками, у которых есть дети; но и широких штанов мы не носим.

Концовки как всегда нет, зато есть немного Нью-Йорка

Оммаж Роману Михайлову, #о_довоенном 3

Единственное позитивное, что приходит на ум: он показывает вещи и их порядки, слои, предъявление которых что-то активируют в том, кто них смотрит, причем такое что-то, что не поддается фиксации миром. Он не активирует никакой определенной части зрителями или читателя: это даже не какая-то “сокровенная целостность”, и уж точно не “этическое” или “политическое”. Это все из этого и что-то еще.
Он восстанавливает фон и читаемость мира. С ними восстанавливается опыт, утрата которого и дала начало оппозиции нормализованной депрессии и активизма, падающего в депрессию.
Откуда взялась эта слоистость, это расшифровываемость, эти фонд и фон? То есть как, какими средствами и ценой он обошел все эти презентистские и напрасно-активистские формы (не)обитания во времени? Откуда он берет слоистость и сложность, которые не упраздняют смысл индивидуального опыта, индивида, а как раз делают его возможным?
Мир в Михайлове стал достаточно плотным, твердым, чтобы его расплетать/расшифровывать, бэкграунд не обрушивается на сцену, в михайловских пространствам мы никогда не голые индивиды перед грудой вещей, руин, среди которых должны заставить себя интересно жить.
Заколдовыватель, десекуляризатор — который при этом не предлагает припасть к какой-то традиции, поверить, оправдать добротность творения и т.д., у него нет проблемы либо благодать, либо замкнутый имманентный мир. Да и оппозиции отрешенности и жажды спасения нет же. Хотя есть и отрешенность, и спасение.

Трудно это закончить, тут надо просто водить пальцем и смотреть, что он делает, в каких моментах и как он производит возможности опыта, которые в «довоенном» с трудом могли быть восприняты. Хотя кто-то безусловно воспринял, но то был не я.

Оммаж Роману Михайлову, #о_довоенном 2

- искали то, что должно вывести за пределы «положения дел», но искали в самих этих положениях и делах;
- искали еще-не-признанное-миром, им травмированное, чтобы тут же признать;

Все кодировалось через «политику»:
- то, что мы ищем, должно сразу иметь политическую эффективность в мире-капитале, эсклицированное нами должно как-то надламывать общую рамку (как будто эта рамка-мир вообще еще остались, как будто еще есть «твердое»).
- человек/индивид есть некая клетка, надо вырваться в некую бушующую коллективность, рой, который не может-де удерживаться миром-капиталом; короче, нужна какая-то новая мобилизация.



Неполитизируемый опыт индивида в целом выступал здесь чем-то паталогическим. Понимание чего-то, что не вносит изменение в мир-капитал-положение дел, не имеет значения. Всякое понимание должно как эмпауэр-ить индивида, чтобы он лучше осознавал свои границы и соотв. лучше политизировался. Чтобы потом эти границы обрушить в некой эмпансипаторной коллективности.
Для чего все это и кому от этого должно быть хорошо — я не очень понимал. Мы сами, все вещи мира лежат в неком утомительном ready at hand: только двигать их туда сюда, и не придет мессия, который скажет, как их именно все подвинуть, чтобы.. и т.д. Невозможность пользоваться, как у Агамбена. И это уже не вылечить неким «будущим», каким-то новым марш-броском. Нет, само это «будущее» было частью того, что привело к этой блокировке.
Ни в этом абсолютной экслицированности без фона/фонда самой по себе проживать нельзя, ни привить бежать в некое несбывшееся/обещанное, как будто есть еще нечто немобилизированное на свет мира. Либо сразу в депрессию и в ней обустраиваться как в отныне нормальном мире, либо сначала в некий активизм, вымученную благодать, а потом в итоге опять в депрессию, но как в ненормальное.


Так вот, Михайлов, — как и частично Регев с его попытками восстановить в правах некую космогоническую значимость опыта, который следует вооружить методом, — взламывает этот депрессивно-активистский консенсус [Безусловно, не могло не быть большего числа попыток, так что список можно и расширить, просто для меня Регев был особенно референтен]

Для меня в нем главное — это то, от каких операций он отказывается, которые запирали в нас в воспроизводство той же ситуации, из которой хотелось как-то выйти.
Навскидку:
- он не пытается предъявить миру / включить в него что-то исключенное, не пытается его как-то проработать миром или поставить миру в упрек;
- он не цепляется за какую-то якобы взрывоопасную тенденцию/логику, которая будет новым витком и смыслом эмпансипации;
- не подрывает некую якобы существующую репрессивную «норму»; и не говорит от имени некой более хорошей и флексебильной нормальности, включающей еще больше ненормального;
- он не претендует - по крайней мере в том, что и как он показывает - на решение неких уже задокументированных в мире проблем;
- вообще не возится с руинами уже-эскплицированного, не залипает в них;
Но он не примиряет с миром, с его светом и условиями предъявления. Михайлов упраздняет оппозицию политизированной трансформации мира и цинично-депрессивным смирением.

Оммаж Роману Михайлову, #о_довоенном 1

[перезалил и часть переписал]


Воздействие того, что делает Роман Михайлов (а на меня оно в общем огромно), мне становится яснее, когда пытаюсь снова восстанавливать составляющие своего довоенного мирка и ему причастных. Мог ли Михайлов для меня состояться в довоенном? (как забавным образом до войны для меня просто не существовало А. Ситникова) Что было там заблокировано, что разблокирует Михайлов, какие типы проживания создает, которые я бы просто не воспринял как существенные?

Довоенное можно описать, вольно докручивая интуицию Слотердайка об эскпликации. С. описывает историю «модерна» как историю экспликаций фона/фонов: что-то было безымянной частью среды, с которой не предполагалось какого-то особого отношения, что было невозможно объективировать ввиду наличных технических или интеллектуальных средств. Например, воздух был просто тем, что мы вдыхаем, пока мы не научились его отравлять, что, в свою очередь, требует средств его очищения или охраны и т.д. Модерн – это когда такие экспликации и технизации фона были поставлены на поток, из-за чего оказывается, что в нашем умвельте мы можем воздействовать буквально на все, т.к. уже ничто не есть просто фон, все может быть потенциально изъято для воздействия – что отнюдь не создает ощущения могущества, а скорее вгоняет в панику: все есть некая потенциальная, пусть пока еще фоновая опасность, никогда не знаешь, какая там еще зараза угнездилась в невидимом.
В опред. смысле экспликация есть выявление слоистости и заразности того, что ранее вообще не фигурировало в проявленности. И эти экспликации делают наш мир, с одной стороны, богаче объектами (в т.ч. для воздействия), а с другой, разрушают отношения фигуры и фона – на сцену постоянно обрушивается бэкграунд, представление все время прерывается, и это нас парализует (в некотором смысле «лишает Мира»).
То есть пребывание некоторых вещей в фоне необходимо для Мира. На это можно посмотреть и так: чтобы была экспликация, нужен некий неисчерпаемый ресурс эксплицируемого. Изъятие вещей из фона должно предполагать, что там их много. Без этого просто нежив род человеческий — надо что-то изымать, профанировать, делать частью человеческого мира, но для этого должен быть некий фонд/фон, откуда все это изымается.


Специфическая проблема возникает, когда совокупность экслицированного или потенциально экслицируемого отрицает, что есть нечто еще не включенное в сцену мира. И настаивает, что все уже включено, что означает между тем и блокировку самого процесса эксликации. Если экслицировать (и профанировать) нечего, остается только ради забавы переставлять существующее, класть с места на место. Это, в общем, (анти)пространство депрессии: все уже есть, и движение невозможно, отношение невозможно, я свернулся до точки.


И эта специфическая проблема, эта депрессия как кризис эксликации — или ее высшая точка — была для меня главным, что задавало жизнь в тот период. Все указывало, что все прежние форматы работы с фоновым, еще-не-явленным, каким-то грядущим, не-представленным и т.д., вообще ничего не приносят. Что фон — как некий ресурс/фонд для эскпликации — больше вообще не существует. Некая патологическая завершенность (помню в какой-то из депрессий мысль Агамбена о мессианическом завершении вещей и мысль Мольтама о продолжении творения показались мне “спасительными”, хотя как и что именно надо/можно завершить или продолжить, я не понимал, поэтому депрессия продолжала свое дело).
Был некий зуд: как будто все искали еще-не-включенное в мир (иногда и чаще всего его называли «капиталом»), благодаря чему может быть некий человеческий Мир. Но часть проблемы была в том, что еще-не-включенное/исключенное искали, чтобы обязать быть частью мира, вывести на свет. Была некая одержимость светом мира, максимальной эсклицированностью (которая начала барахлить из-за истощения фона/фонда). Критики были как бы в сговоре с критикуемым: все должно быть выведено на свет мира, ни одного темного угла, полное просвещение.

Upd: старый чат кажется просто увели — он есть, комменты там есть, но его владелец не ясно кто, не я

Ранее я судя по всему перешел по ссылке от друга, чей акк украли

Владение каналом я до этого передал другу for some reason — так что канал не тронут. И мой аккаунт тоже.

Как можно в таком случае вернуть украденный чат или хотя бы снести совсем?

Upd2: нет, чат таки не крали — когда я передавал владение каналом другу, я не передал ему чат, а просто вышел из него
И чат по какому то неизвестному мне тележному принципу был передан другому человеку
Как тут быть?

А знает кто-то, как удалять всякий порнографический спам из комментов? Не вижу такой опции — пришлось сносить посты, под которыми был спам, а потом до кучи еще снес чат группы, и не только спама больше нет, но и всех комментов за всю историю
Какой-то супер контринтуитивный этот ваш телеграм

Трудности Слотердайка, депрессия и миростроительство

Трудность «просвещенного акосмизма» зашита в самой этой формулировке: разум, познавший, что никакого всамомделешнего гностического пункта назначения нет, не может претендовать на то, что способен что-то от «гностицизма» удержать. Иначе, без безоглядной тяги к «смене стихии» мы останется там же, где и были, т.е. не сумеем проработать нашу природу «сменщиков стихий», на которой настаивает сам Слотердайк. Нет действительной «паузы» мира без стремления выйти, минуя мир, к тому, что мы считаем нашим подлинным местом.

В конце Weltfremdheit Слотердайк, по сути, вводит идею неких мирских архонтов, которые должны заботиться о превращении земли в общий дом, печься о ее сохранности и границах. Эти архонты хранят тайну, что мир — это еще не все, и при этом они лишены иллюзии, что в это «не все» можно «войти», окончательно обрести: это просто сон мира, пауза и т.д., он не может реализоваться в мире, только как некое воспоминание по пробуждении. В этом как бы состоит идея просвещенности: мы знаем, что у души-акосмистки нет никакого подлинного дома [также зная, что мир не равен себе и прочая]

Но зазря обвинять Слотердайка в какой-то непоследовательности нет никакого желания: быть современным последние лет 50 означает скучать в слишком конечном и ненаправленном мире (или уже не-мире), но при этом не иметь некой фигуры, ради которой от этого мира/положения дел и т.д. можно отречься; или же вообще считать такое отречение/жертву регрессией или опасной наивностью. То есть быть верным эмансипации: процессу раскрытия мира как не являющегося нам домом, где, конечно же, надо как-то размещаться и не умирать при этом от скуки. Т.к. скука в конечном счете приводит к крайней дизиорентации, неумению не только обитать в мире, но и «индивидуироваться» (где индивидуация также предполагает кмк способность прослеживать/следовать чему-то, участие в чем и следование чему имеет эффект наделения нас собой).

Пара соображений вслед за Слотердайком:

1) всякий побег из мира слишком человечен, слишком верит, что у души-акосмистки есть более подобающее ей местопребывание; в этом и состоит процесс познания — или м.б. включает это — отдаление вещей от неких нас самих, отказ от захвата, стремления воспользоваться сразу, включить вещь в свою ближайшую «реализацию». Отсрочивать эту реализацию и эту «ближайшесть». Иначе, быть готовым на обитание в бессмысленном и находить в этом добродетель.

2) но без попытки бегства и «смены стихий» нет ничего, кроме воспроизводства того, что не имеет для нас никакой ценности

иначе, тот самый холодный энтузиазм, благодаря которому мир раскрывается как для нас не предназначенный и не значащий, с необходимостью иссякает и оставляет депрессивный не-мир: пространство, где, как говорит позднее С., невозможно действовать и расширяться, вносить некое различие. Мы теряем некое сопряжение со средой, отключаемся от ее процессов, отбрасываемся в тупость и тяжесть. Ничто не делается нашим опытом — это не Я, отделенное от мира и «укорененное» в чем-то ему ином, это как бы чистая неспособность мира к становлению, вот и все, из этого ничего не подчерпнуть. В этой, так сказать, депрессии, уже не скажешь себе, что мир еще не завершен, что есть еще что-то не развернутое: нет, нету, поэтому я (точнее, невозможность некого “меня”) оказался там, где оказался.

- и здесь мы обнаруживаем, что— хотя это можно описать иначе — являемся существами, которым необходимо производить значимости (и свое присутствие) или подводить к ним (и к своему присутствию) всегда готовый иссякнуть мир, и что ради производства этих значимостей что-то необходимо изъять из среды — или чем-то ее дополнить. Это и будет миростроительством. Т.е. без некой программы, предписывающей нам формы (со)участия в неком обощенном нечто и объясняющей нам нашу необходимость, наше пребывание в средах (которые еще не миры) становится более или менее пыткой.

Как будто без одновременного удержания 1) и 2) нет никакого познания/философии и т.д. Но разве можно заниматься 1) и 2) одновременно?

Т.е. Слотердайк — философ миростроительства (как и всякий философ?), призывающий иначе/лучше понять смысл акосмизма и мироотрицания. В этом смысле он — за модерность в смысле блюменбергского «преодоления гностицизма», проблема в том, как научить ее прерывать мир (для этого и нужны гностики и ко) и обитать в настоящем. Это будет программой «просвещенного акосмизма». Акосмический импулс, познавший себя как пауза мира, необходимая для самого мира, должен быть перенаправлен с испепеляющей мобилизации на критическое миростроительство.
Короче, акосмизм как будто находит свое высшее самопонимание только сегодня, в частности, в Слотердайке. Ни побег к иному богу, ни побег в мобилизационный проект реализации этого бога или чего-то ему подобного в мире — некоторое мирное сожительство с безмирным, инвестиция акосмизма в наше обитание в мире.
В этом своем настрое он оказывается очень близок Стиглеру: критика больше не накачивает себя видением избавления и реализацией абсолютного, разрыва и т.д., не питает себя Будущим и Новым, а размещается в настоящем и заботится о делании мира против всего того, что гонит мир к само-аннигиляции. И оба они приходят к разработке идеи заботы о себе и коллективах заботы (у Слотердайка — антропо-практики): потому что без техник себя и индивидуации о мире заботиться будет просто некому, да эти существа не поняли бы, как о нем позаботиться. Паузы мира служат своего рода накоплением внимания, которое мы можем впоследствии употребить для заботы о мире.

[надо бы написать об очевидных проблемах такой попытки воспользоваться акосмическим импульсом неким правильным образом, но потерпит до завтра]

Weltfremdheit через Eurotaoismus

Обозначенное выше как «довольно туманный, но важный момент» — относительно первых членов «мирового акосмического интернационала», акосмический «труд» которых внес решающий вклад в устроение модерности, — проясняется в более ранней книге «Евродаосизм» (на англ.: «Infinite Mobilization») [которую интересно читать вместе с переводимую на русский «Интенсивной жизнью» Тристана Гарсии (https://syg.ma/@nikita-archipov/tristan-garsiya-moralnyy-ideal-chelovek-intensivnyy).
Я явно ошибся, сделав акцент на том, что, по Слотердайку, в модерности а-космизм может проявляться лишь в паузке/поломке/дискоммуникации, что для него проблема — это модерная нейтрализация акосмизма (что верно отчасти). Если читать пассажи об этом через «Евродаосизм» и именно последнюю главу «Weltfremdheit», становится ясно, что эти паузы и выпадения из мира и есть наш единственный бог — тот, что нас спасет. Нужно только правильно ими воспользоваться.

«Евродаоизм» показывает, 1) в какую именно историю он помещает все эти акосмизмы и миро-бегства, 2) как предлагает их перенастроить 3) и, главное, против чего, что для него проблема — «Евродаосизм» более эксплицитно полемичная книга, это расчет с философиями и эсхатологиями истории, Лёвит в постмодерном издании.

Мне казалось, что Слотердайк хочет снова созвать «акосмический интернационал», чтобы показать миру дулю — чему очевидно противоречит концовка и более минорные мотивы, вплетенные беспорядочно в книгу.

- Акосмисты, сами того не ведая, разработали ту субъективность, которая в мире сем оказалась в конечном итоге очень эффективной: «Без тренинга по преодолению мира, который длился тысячи лет, модерное испарение мира не случилось бы»; «Старая метафизика как страсть к неподвижности и само-поглощению — это первичное накопление субъективности, которая погружается в модерность как страстная мобилизация». Модерн, как у Лёвита, оказывается нулением мира другими средствами — не через побег из мира, к неотмирному Богу, Единому и т.д, а производство своего. Модерн тоже бегство, это тоже «метафизика света», абсолютной иллюминации, но на месте неотмирной божественной пустоты возводится град человеков. Что для С. не плохо само по себе, плох абсолютизм непрерывного — если у ранних акосмистов этим непрерывным/непосредственном был Бог, ради которого следовало совлечься мира, то теперь плох абсолютизм мира, фантазм о непрерывном присутствии в мире, как раньше в Боге. И тут важно: непрерывный мир для С. — это не мир, анти-мир, нечто, несущееся к катастрофе.
- Он предлагает разыграть «акосмическую карту» уже не для исхода из мира и не производства абсолютного мира-как-побега, как в случае модерна (от которого он не отказывается, хотя ясного определения модерна, как у того же Блюменберга, у него нет), а для введения прерывности в абсолютизированный мир, приостановки слепой тяги к новому, будущему и т.д., которая мешает собственно обустроить мир в его верном смысле (этот смысл он лучше будет разрабатывать во «Сферах»). Бесконечная мобилизация — это пустая эсхатология, холостой мессианизм, у которого нет иного горизонта, кроме катастрофы и депрессии.
- Гностики, анахореты и мессианики из Weltfremdheit ему нужны не для нового рывка в немирское, который якобы так нужен в мирской модерности: проблемы-то как раз с миром, а не с тем, как из него уйти. Они нужны, чтобы сообщить «нам» знание о том, что мир — это не все, или не-всё (подлинный мир — это мир плюс его не-всё). Он хочет предъявить их мобилизационной — теперь вхолостую — модерности как ее непристойное начало/изнанку, что модерность им наследовала в своем лихорадочном бегстве, и теперь дело в некотором примирении (для которого необходим конфликт): смотри, твой мир — это побег из мира, сплошное (акосмическое) непонятно что, а все дело в том, чтобы построить некий мир, имеющий выходы, мир разомкнутый, прерывный, собственно мир (тут он мне кажется очень близким к Нанси)

Признавая эту модерную мирскую победу, сколь угодно странную и парадоксальную, в концовке он призывает к тому, чтобы сделать Землю и новую планетарность нашим домом-миром, которые пока таковыми не стали. Пока вся эта конструкция барахлит и производит огромные массы неудачливых беглецов, но именно поэтому по Слотердайку и надо искать/производить новые формы «бдительности», управления, внимания и заботы — и совершеннолетия (очень стиглеровское). Критика модерности как неспособности к прерыванию осталась как будто за кадром. Как у Таубеса, для которого все гностицизмы и мессианизмы служат в конечном счете исполнению Закона. Все акосмисты прошлого и будущего должны как бы оказаться вкладчиками в эту миро-постройку. «Мировые паузы — это то, что дает возможность через не-мир сбыться миру». Да, хорошо, но недавно речь шла о том, что с паузами как раз проблема и что модерная безмирность не оставляет места для парадоксальной миро-производительности гностиков и ко. Как будто Слотердайк призывает впервые осознать, для чего на самом деле трудились виртуозы пустыни и мироотрицания и трудиться таким образом в более конструктивном ключе — как будто впервые в истории люди действительно могут зажить в абсолютном доме, но уже реальном и техническом.
В общем, от книги некоторое несварение. Хотя и допускаю, что в россыпи этих интуиций какая-то их связующая от меня скрылась.

Если кто может прояснить эту разнонаправленность Слотердайка — пишите, особенно интересно как это у него позже решается