Оммаж Роману Михайлову, #о_довоенном 3

Единственное позитивное, что приходит на ум: он показывает вещи и их порядки, слои, предъявление которых что-то активируют в том, кто них смотрит, причем такое что-то, что не поддается фиксации миром. Он не активирует никакой определенной части зрителями или читателя: это даже не какая-то “сокровенная целостность”, и уж точно не “этическое” или “политическое”. Это все из этого и что-то еще.
Он восстанавливает фон и читаемость мира. С ними восстанавливается опыт, утрата которого и дала начало оппозиции нормализованной депрессии и активизма, падающего в депрессию.
Откуда взялась эта слоистость, это расшифровываемость, эти фонд и фон? То есть как, какими средствами и ценой он обошел все эти презентистские и напрасно-активистские формы (не)обитания во времени? Откуда он берет слоистость и сложность, которые не упраздняют смысл индивидуального опыта, индивида, а как раз делают его возможным?
Мир в Михайлове стал достаточно плотным, твердым, чтобы его расплетать/расшифровывать, бэкграунд не обрушивается на сцену, в михайловских пространствам мы никогда не голые индивиды перед грудой вещей, руин, среди которых должны заставить себя интересно жить.
Заколдовыватель, десекуляризатор — который при этом не предлагает припасть к какой-то традиции, поверить, оправдать добротность творения и т.д., у него нет проблемы либо благодать, либо замкнутый имманентный мир. Да и оппозиции отрешенности и жажды спасения нет же. Хотя есть и отрешенность, и спасение.

Трудно это закончить, тут надо просто водить пальцем и смотреть, что он делает, в каких моментах и как он производит возможности опыта, которые в «довоенном» с трудом могли быть восприняты. Хотя кто-то безусловно воспринял, но то был не я.