Однако есть очевидная трудность в отстаивании неартикулированного, не-всего, латентного и т.д. Потому что отказ от веры в подобные сущности или же их экспликация, вмешательство в их устройство и пересборка — это и есть участие в современности, секуляризации, просвещении и т.д. По крайней мере таких, каковыми они мыслились и утверждались ранее, т.е. до этого достижения (может быть, кажущегося?) лимита экспликации.
Более того, даже чтобы быть апофатичным, это нечто, — это бесконечное как неисчерпаемое процесса артикуляции, — должно быть каким-то образом канонизировано, вписано в реальность, закрепиться в доктрине, языке.

Но, может быть, конца и лимита у этого процесса нет, и нет другого столь же эффективного и могущественного процесса, как этот процесс экспликации/артикуляции/упразднения-латентностей — ничто не придет ему на смену, ничто не прервет. И масштабы его психических издержек — само-опустошение индивидов, неспособность к обитанию в мире, нехватка реальности и т.д. — окупаются способностью предотвращать просчитываемые угрозы или быстро оправляться от катастроф, короче, эффективно обрабатывать и обезвреживать реальность, к которой мы питаем бесконечное недоверие.

Пресловутое «нет альтернативы», у нас украли будущее и т.д. — все это не столько про «капитализм», сколько про упразднение латентности и автоматизацию подозрения, про исчерпание источников, которыми питалась наша артикуляция самих себя. Никакой другой стороны и других нас вне personal statement нет. По крайней мере, если мы вполне современны.
Другое дело, что мы не обязаны. И совсем другое дело, что эти страдания под мучительным требованием безостаточных и безостановочных само-экспликации и само-производства — они не вполне «наши». Академия, которой тяготился Марк Фишер, — она к нам, рашнс, каким боком? Ну вот я вижу это в Америке, а в России видел совсем другое.
Всякое бывало, но никто меня себя пере-производить особенно не заставлял, к продуктивности меня мало что толкало, депрессия вполне общая царила и т.д. То есть, банально, знание о несообразности реальности и своем несовпадении с ней, о недособранности этой реальности как бы предохраняет нас от того, чтобы на ее заманухи (а были такие?) всерьез покупаться и от этого страдать.

Но вера отечественных интеллектуалов, что все это «буквально про них» (может, уже исчезнувшая?), — отдельная большая тема, к которой я б не прочь вернуться.