Америка, снова

Америка, хотя скорее Нью-Йорк, мне предстоит поделенной на две зоны: зоны сверх-собранности, сверх-артикулированности, переусложенности и пере-социализованности — это зона бесконечно заполняемых personal statements и налоговых деклараций, которые смешиваются в одно, как будто быть person и иметь проект — это тот налог, который берет с тебя эта реальность за нахождение в ней [в этой связи понятны стремления высокооплачиваемой левой профессуры апеллировать к нечеловеческому, к стае, доперсональному и т.д., потому что ну сколько можно]. Зона колоссальной предсказуемости, зона конкуренции и applications, зона предписанных самопроявлений в виде I’m so sorry и I’m so exited.

Вторая зона — зона крайней диссоциации, расползания, буквально «человек ли это», плохо управляемых конечностей, не ходи по скверам after darkness, человек задирает подол и стоя давит из себя ненужное в Централ парке.

Как будто не всем хватило идентичностей, проектов, persons — как будто эти идентичности, проекты, и persons оказались исчерпаемым запасом, как будто они сами — нечто потенциально отделяемое, поэтому и поддаются постоянному пересобиранию, правкам, ре-процессуированию.

Иначе, как будто даже будучи наилучшем образом размещены на своих человеческих, мясных носителях, они свидетельствуют о неспособности служить полноценному производству себя и раскрытию мира. Где под полноценным производством/раскрытием понимаются такие техники себя и такие формы присутствия, которые остаются с индивидом, даже когда он не вынужден себя продавать.

Процесс тотальной артикуляции, в том числе «себя», — или, заимствуя понятие Слотердайка, экспликации — это террор против латентности, невыразимости, того, сохранение чего позволяет нам обитать в мире и собирать себя именно как присутствие в мире, а не в академии, корпорации и т.д. Точнее, это террор и исчерпание в том случае, если я вынужден ПРОИЗВОДИТЬ то, что я же вынужден эксплицировать. Что я хочу? В чем мой проект? Каково мое мнение? Кем я вижу себя и т.д. Может быть, у меня и правда есть проект, но что если нет? Может быть можно как-то без него… Нет! Я должен выдавать себя сразу, целиком — перед инстанцией, которая не возлюбила меня, которая вообще не видит моей реальности. [Как писал Юрген Мольтман, целыми нас может знать только Бог, в вечности, поэтому есть нечто непристойно-отталкивающее в попытке полностью себя проговорить, представить, обозреть, причем эти попытки Мольтман приписывает героям Достоевского.]

Без инстанции, признающий за индивидом бесконечность, узнающей в нем некую реальность до проявления, артикуляции, до участия, проекта, идентичности, прав и ценностей — он схлопывается. Он оказывается настолько заполнен и произведен миром, что в общем ни в каком мире он уже обитать не способен.
Сбой артикуляционно-эксплицирующей программы в неком важном отношении сближается с ее успехом: одни слипаются с этой чисто языковой и эксплицированной, проектной реальностью, со своим personal statement, и так исчезают, т.е. попадают в ловушку сверх-эксплицированности. Другие, тоже включая себя в процесс экспликации и артикуляции, им быстро исчерпываются, поскольку по каким-то причинам не нарастили все то, что потенциально можно эксплицировать/артикулировать — они оказываются просто уничтожены этим процессом, он начинает зажевывать сами их живые тела.

Как будто это триумф секулярного индивида, его конец. Джейсон Ардей — это предел и реализация процесса тотальной артикуляции. Нет уже никакого себя, никакого опыта и никакой истории — выдумай, нет проблем, будет только лучше и эффектнее. Иначе будешь вот тем распластавшимся на тротуаре телом [каким уже по сути являешься]. Нам нужно еще немного разнообразия, давай, подкрути, интенсифицируй свои свойства, которых по большому счету мы все лишены. То есть — больше нет свойств, которые не задействованы в и не производимы процессом артикуляции и экспликации.