Оммаж Роману Михайлову, #о_довоенном 2

- искали то, что должно вывести за пределы «положения дел», но искали в самих этих положениях и делах;
- искали еще-не-признанное-миром, им травмированное, чтобы тут же признать;

Все кодировалось через «политику»:
- то, что мы ищем, должно сразу иметь политическую эффективность в мире-капитале, эсклицированное нами должно как-то надламывать общую рамку (как будто эта рамка-мир вообще еще остались, как будто еще есть «твердое»).
- человек/индивид есть некая клетка, надо вырваться в некую бушующую коллективность, рой, который не может-де удерживаться миром-капиталом; короче, нужна какая-то новая мобилизация.



Неполитизируемый опыт индивида в целом выступал здесь чем-то паталогическим. Понимание чего-то, что не вносит изменение в мир-капитал-положение дел, не имеет значения. Всякое понимание должно как эмпауэр-ить индивида, чтобы он лучше осознавал свои границы и соотв. лучше политизировался. Чтобы потом эти границы обрушить в некой эмпансипаторной коллективности.
Для чего все это и кому от этого должно быть хорошо — я не очень понимал. Мы сами, все вещи мира лежат в неком утомительном ready at hand: только двигать их туда сюда, и не придет мессия, который скажет, как их именно все подвинуть, чтобы.. и т.д. Невозможность пользоваться, как у Агамбена. И это уже не вылечить неким «будущим», каким-то новым марш-броском. Нет, само это «будущее» было частью того, что привело к этой блокировке.
Ни в этом абсолютной экслицированности без фона/фонда самой по себе проживать нельзя, ни привить бежать в некое несбывшееся/обещанное, как будто есть еще нечто немобилизированное на свет мира. Либо сразу в депрессию и в ней обустраиваться как в отныне нормальном мире, либо сначала в некий активизм, вымученную благодать, а потом в итоге опять в депрессию, но как в ненормальное.


Так вот, Михайлов, — как и частично Регев с его попытками восстановить в правах некую космогоническую значимость опыта, который следует вооружить методом, — взламывает этот депрессивно-активистский консенсус [Безусловно, не могло не быть большего числа попыток, так что список можно и расширить, просто для меня Регев был особенно референтен]

Для меня в нем главное — это то, от каких операций он отказывается, которые запирали в нас в воспроизводство той же ситуации, из которой хотелось как-то выйти.
Навскидку:
- он не пытается предъявить миру / включить в него что-то исключенное, не пытается его как-то проработать миром или поставить миру в упрек;
- он не цепляется за какую-то якобы взрывоопасную тенденцию/логику, которая будет новым витком и смыслом эмпансипации;
- не подрывает некую якобы существующую репрессивную «норму»; и не говорит от имени некой более хорошей и флексебильной нормальности, включающей еще больше ненормального;
- он не претендует - по крайней мере в том, что и как он показывает - на решение неких уже задокументированных в мире проблем;
- вообще не возится с руинами уже-эскплицированного, не залипает в них;
Но он не примиряет с миром, с его светом и условиями предъявления. Михайлов упраздняет оппозицию политизированной трансформации мира и цинично-депрессивным смирением.