Оммаж Роману Михайлову, #о_довоенном 1

[перезалил и часть переписал]


Воздействие того, что делает Роман Михайлов (а на меня оно в общем огромно), мне становится яснее, когда пытаюсь снова восстанавливать составляющие своего довоенного мирка и ему причастных. Мог ли Михайлов для меня состояться в довоенном? (как забавным образом до войны для меня просто не существовало А. Ситникова) Что было там заблокировано, что разблокирует Михайлов, какие типы проживания создает, которые я бы просто не воспринял как существенные?

Довоенное можно описать, вольно докручивая интуицию Слотердайка об эскпликации. С. описывает историю «модерна» как историю экспликаций фона/фонов: что-то было безымянной частью среды, с которой не предполагалось какого-то особого отношения, что было невозможно объективировать ввиду наличных технических или интеллектуальных средств. Например, воздух был просто тем, что мы вдыхаем, пока мы не научились его отравлять, что, в свою очередь, требует средств его очищения или охраны и т.д. Модерн – это когда такие экспликации и технизации фона были поставлены на поток, из-за чего оказывается, что в нашем умвельте мы можем воздействовать буквально на все, т.к. уже ничто не есть просто фон, все может быть потенциально изъято для воздействия – что отнюдь не создает ощущения могущества, а скорее вгоняет в панику: все есть некая потенциальная, пусть пока еще фоновая опасность, никогда не знаешь, какая там еще зараза угнездилась в невидимом.
В опред. смысле экспликация есть выявление слоистости и заразности того, что ранее вообще не фигурировало в проявленности. И эти экспликации делают наш мир, с одной стороны, богаче объектами (в т.ч. для воздействия), а с другой, разрушают отношения фигуры и фона – на сцену постоянно обрушивается бэкграунд, представление все время прерывается, и это нас парализует (в некотором смысле «лишает Мира»).
То есть пребывание некоторых вещей в фоне необходимо для Мира. На это можно посмотреть и так: чтобы была экспликация, нужен некий неисчерпаемый ресурс эксплицируемого. Изъятие вещей из фона должно предполагать, что там их много. Без этого просто нежив род человеческий — надо что-то изымать, профанировать, делать частью человеческого мира, но для этого должен быть некий фонд/фон, откуда все это изымается.


Специфическая проблема возникает, когда совокупность экслицированного или потенциально экслицируемого отрицает, что есть нечто еще не включенное в сцену мира. И настаивает, что все уже включено, что означает между тем и блокировку самого процесса эксликации. Если экслицировать (и профанировать) нечего, остается только ради забавы переставлять существующее, класть с места на место. Это, в общем, (анти)пространство депрессии: все уже есть, и движение невозможно, отношение невозможно, я свернулся до точки.


И эта специфическая проблема, эта депрессия как кризис эксликации — или ее высшая точка — была для меня главным, что задавало жизнь в тот период. Все указывало, что все прежние форматы работы с фоновым, еще-не-явленным, каким-то грядущим, не-представленным и т.д., вообще ничего не приносят. Что фон — как некий ресурс/фонд для эскпликации — больше вообще не существует. Некая патологическая завершенность (помню в какой-то из депрессий мысль Агамбена о мессианическом завершении вещей и мысль Мольтама о продолжении творения показались мне “спасительными”, хотя как и что именно надо/можно завершить или продолжить, я не понимал, поэтому депрессия продолжала свое дело).
Был некий зуд: как будто все искали еще-не-включенное в мир (иногда и чаще всего его называли «капиталом»), благодаря чему может быть некий человеческий Мир. Но часть проблемы была в том, что еще-не-включенное/исключенное искали, чтобы обязать быть частью мира, вывести на свет. Была некая одержимость светом мира, максимальной эсклицированностью (которая начала барахлить из-за истощения фона/фонда). Критики были как бы в сговоре с критикуемым: все должно быть выведено на свет мира, ни одного темного угла, полное просвещение.