Трудности Слотердайка, депрессия и миростроительство

Трудность «просвещенного акосмизма» зашита в самой этой формулировке: разум, познавший, что никакого всамомделешнего гностического пункта назначения нет, не может претендовать на то, что способен что-то от «гностицизма» удержать. Иначе, без безоглядной тяги к «смене стихии» мы останется там же, где и были, т.е. не сумеем проработать нашу природу «сменщиков стихий», на которой настаивает сам Слотердайк. Нет действительной «паузы» мира без стремления выйти, минуя мир, к тому, что мы считаем нашим подлинным местом.

В конце Weltfremdheit Слотердайк, по сути, вводит идею неких мирских архонтов, которые должны заботиться о превращении земли в общий дом, печься о ее сохранности и границах. Эти архонты хранят тайну, что мир — это еще не все, и при этом они лишены иллюзии, что в это «не все» можно «войти», окончательно обрести: это просто сон мира, пауза и т.д., он не может реализоваться в мире, только как некое воспоминание по пробуждении. В этом как бы состоит идея просвещенности: мы знаем, что у души-акосмистки нет никакого подлинного дома [также зная, что мир не равен себе и прочая]

Но зазря обвинять Слотердайка в какой-то непоследовательности нет никакого желания: быть современным последние лет 50 означает скучать в слишком конечном и ненаправленном мире (или уже не-мире), но при этом не иметь некой фигуры, ради которой от этого мира/положения дел и т.д. можно отречься; или же вообще считать такое отречение/жертву регрессией или опасной наивностью. То есть быть верным эмансипации: процессу раскрытия мира как не являющегося нам домом, где, конечно же, надо как-то размещаться и не умирать при этом от скуки. Т.к. скука в конечном счете приводит к крайней дизиорентации, неумению не только обитать в мире, но и «индивидуироваться» (где индивидуация также предполагает кмк способность прослеживать/следовать чему-то, участие в чем и следование чему имеет эффект наделения нас собой).

Пара соображений вслед за Слотердайком:

1) всякий побег из мира слишком человечен, слишком верит, что у души-акосмистки есть более подобающее ей местопребывание; в этом и состоит процесс познания — или м.б. включает это — отдаление вещей от неких нас самих, отказ от захвата, стремления воспользоваться сразу, включить вещь в свою ближайшую «реализацию». Отсрочивать эту реализацию и эту «ближайшесть». Иначе, быть готовым на обитание в бессмысленном и находить в этом добродетель.

2) но без попытки бегства и «смены стихий» нет ничего, кроме воспроизводства того, что не имеет для нас никакой ценности

иначе, тот самый холодный энтузиазм, благодаря которому мир раскрывается как для нас не предназначенный и не значащий, с необходимостью иссякает и оставляет депрессивный не-мир: пространство, где, как говорит позднее С., невозможно действовать и расширяться, вносить некое различие. Мы теряем некое сопряжение со средой, отключаемся от ее процессов, отбрасываемся в тупость и тяжесть. Ничто не делается нашим опытом — это не Я, отделенное от мира и «укорененное» в чем-то ему ином, это как бы чистая неспособность мира к становлению, вот и все, из этого ничего не подчерпнуть. В этой, так сказать, депрессии, уже не скажешь себе, что мир еще не завершен, что есть еще что-то не развернутое: нет, нету, поэтому я (точнее, невозможность некого “меня”) оказался там, где оказался.

- и здесь мы обнаруживаем, что— хотя это можно описать иначе — являемся существами, которым необходимо производить значимости (и свое присутствие) или подводить к ним (и к своему присутствию) всегда готовый иссякнуть мир, и что ради производства этих значимостей что-то необходимо изъять из среды — или чем-то ее дополнить. Это и будет миростроительством. Т.е. без некой программы, предписывающей нам формы (со)участия в неком обощенном нечто и объясняющей нам нашу необходимость, наше пребывание в средах (которые еще не миры) становится более или менее пыткой.

Как будто без одновременного удержания 1) и 2) нет никакого познания/философии и т.д. Но разве можно заниматься 1) и 2) одновременно?