Уравнение оптимизма

Галантные жесты не имеют никакого практического смысла. Весь их смысл чисто символический. Открывание дверей и похожие услуги — это услуги, которые на практике нужны только людям с инвалидностью, людям нездоровым или нагруженным бременем. Эти ритуалы говорят, что женский пол — это определенная инвалидность. Эти действия,
оторванные от реальных потребностей женщин, — это способ сказать, что реальные потребности и интересы женщин не имеют никакого значения. Наконец, эти жесты имитируют поведение слуг по отношению к хозяевам, и тем самым они являются насмешкой над женщинами — ведь женщины во многих отношениях являются слугами мужчин. Смысл этой фальшивой помощи от мужской галантности в том, что женщины зависимы, невидимы и не значимы, их смысл в отвращении к женщинам.

Человек не может увидеть значение этих ритуалов, если он сфокусируется на отдельном событии и его особенностях, на сознательных намерениях и мотивах отдельного мужчины
и сознательных намерениях и мотивах отдельной женщины. Иногда кажется, что люди сознательно предпочитают близорукий взгляд на вещи, наполняют картину отдельными
микроскопическими вещами, только бы не смотреть на картину макроскопически. Намеренно или нет, но люди могут, но отказываются посмотреть на угнетение женщин, потому что они не смотрят макроскопически и потому не видят множество элементов, которые систематически связаны друг с другом.

Как и заключение птицы в клетку является макроскопическим феноменом, угнетение ситуаций, в которых женщины проживают наши разнообразные и разные жизни, — это
макроскопический феномен. Ни то, ни другое нельзя рассмотреть на микроскопическом уровне. Однако когда вы смотрите макроскопически, то вы видите это — целую сеть сил и барьеров, которые систематически связаны друг с другом, и которые означают обездвиженность, сплющивание, формирование женщин и жизней, которые мы живем.


Мэрилин Фрай
Угнетение

Клетки. Подумайте о птичьей клетке. Если вы посмотрите только на одну проволоку из клетки, то вы не увидите все остальные прутья. Если представление о том, что находится
перед вами, будет основано на близоруком зрении, то вы можете смотреть только на одну проволоку, рассмотреть ее по всей длине, и вы зададитесь вопросом, почему же птица просто ее не облетит, если, конечно, ее не устраивает жизнь там. Более того, даже если вы так же близоруко рассмотрите другую проволоку, то вы все равно не поймете, в чем проблема птицы и почему она просто не облетит прутья, чтобы улететь куда-то еще.

У одной проволоки нет никакой физической особенности, которая откроет вам, почему же птица ограничена ей, почему эта одна проволока может причинить ей вред, разве что
совсем случайно. Только если вы отойдете на шаг дальше, перестанете смотреть на отдельные прутья, и посмотрите макроскопично на всю клетку, то вы сможете понять, почему же птица не улетает. Это не потребует никакой интеллектуальной утонченности или знаний. Довольно очевидно, почему птица, окруженная сетью прутьев,систематически связанных друг с другом, неспособна летать. Каждое из них не будет для нее непреодолимым препятствием, однако их связь друг с другом создает прочные стены ее темницы.

В этом и состоит причина, почему очень часто угнетение трудно увидеть и узнать: человек может смотреть на отдельные элементы угнетающей структуры, смотреть на них очень тщательно, но не увидеть всю структуру в целом, а потому не понять, что он смотрит на клетку, что люди заключены в эту клетку, что их движение и мобильность ограничены, что их жизни сжимают и уменьшают.

Примером недостаточности микроскопического взгляда может служить обычная ошибка в отношении ритуала, когда мужчина открывает женщине дверь. Этот ритуал, который примечательно распространен во всех классах и расах, озадачивает многих людей, которые не понимают, что может быть в нем оскорбительного. Посмотрите на сцену: двое
людей приближаются к двери. Мужчина немного обгоняет женщину и открывает дверь. Мужчина держит дверь открытой, пока женщина не войдет в нее. Затем заходит мужчина. Дверь за ними закрывается. «Ну ладно вам», — наивно задаст вопрос
обыватель, «как могут эти полоумные феминистки считать эту сцену оскорбительной? Парень устранил барьер на пути леди, и она смогла идти дальше без препятствий». Однако каждое повторение этого ритуала происходит в определенной схеме, на самом деле, схем там сразу несколько. Чтобы понять всю картину в целом, необходимо посмотреть на нее с другого уровня.

Открывание дверей по форме притворяется полезной услугой, но эта польза является фальшивой. Это легко можно увидеть, поскольку этот ритуал не имеет никакого практического смысла. Хромающий мужчина и мужчина с тяжелыми сумками попытается открыть дверь перед здоровой женщиной, чьи руки свободны. Мужчины неловко себя ведут, они постоянно мешают всем пройти, только бы открыть дверь первыми. Это
действие не отличается ни удобством, ни изяществом. Более того, очень часто эта ненужная и даже обременительная «помощь» происходит внутри схемы, где мужчины не
оказывают женщинам той практической помощи, которая им действительно нужна. Опыт женщин в этом мире галантных принцев заключается в том, что большой шум поднимается насчет очень маленьких и ненужных услуг, без которых можно замечательно обойтись, но те же самые принцы в сияющих доспехах отнюдь не спешат разделить рутинную и неприятную работу или помочь в отношении реальных и страшных угроз. Он не поможет стирать (его) грязное белье, не поможет печатать отчет в четыре утра, не поможет улаживать ссоры между родственниками или детьми. Женщины могут
рассчитывать только на совет сидеть дома после темноты, ходить под присмотром мужчины, а если дойдет до насилия — «расслабиться и получать удовольствие».

Неприятие тела – это внутренняя проблема. Но она также и психологическая, и семейная, и культурная. Многоплановость вопроса может обескураживать, особенно когда физические, «внешние» решения, такие как диеты и тренировки, упорно преподносятся как универсальный рецепт. Но если было бы достаточно нового рациона или комплекса упражнений, вы бы уже преуспели. Сразу хочу сказать – это нормально, если масштаб проблемы вас слегка ошарашивает: ведь ее корни зачастую уходят в неподвластные нам сферы (индустрия красоты, фитнеса, велнеса). И все же в конце тоннеля есть свет.

Вот что мне известно:

1. Неприятие тела – явление комплексное. Мы ненавидим свои формы по множеству причин: недостижимые стандарты красоты; семейные убеждения по поводу здоровья, веса и внешнего вида; расовые и сексуальные предрассудки и дискриминация; наконец, наши собственные интернализированные ожидания.

2. Чтобы преодолеть неприятие тела, придется научиться «чувствовать свои чувства» и доверять телу. Неприятие включает проекции и мысли, порожденные убеждениями, которые мы перенимаем у окружения: наше тело слишком большое, маленькое, нескладное, неухоженное и т. д. За этими проекциями и самоуничижительными мыслями скрываются эмоции, инстинкты, интуиция, жаждущие, чтобы их _осознали_.

3. На пути преодоления неприятия тела вам потребуется защищать себя внутренне и внешне – выстраивая границы между своими представлениями о себе и миром, проецирующим на вас собственные проблемы. Эти границы призваны удерживать то, что питает нашу жизненную энергию, и не подпускать то, что ее отнимает.

4. Преодоление неприятия тела поможет вам быть собой: ведь вы начнете чувствовать по принципу «изнутри наружу», а не размышлять о себе свысока.

5. Путь к принятию себя сделает вас сильнее: ту энергию, которую вы тратили на ненависть к собственному телу, можно будет направить на более важные и полезные дела – работу и отношения, которые вас вдохновляют, надежную защиту всего, что имеет для вас значение.


Кэтрин Холт
Принимай свое тело и его особенности: Работа с эмоциями, триггерами, комплексами, прошлым опытом

Захватывающие заголовки скрывают правду от неосведомленного или неосторожного читателя. «Мозг определяет различия в социальном поведении мужчин и женщин», – с помпой заявил журнал «Новости нейробиологии» в 2016 году.

Статья сопровождалась изображением классического вертикального разреза двух человеческих голов с мозгом внутри, одним розовым, другим голубым (и еще с дополнительными символами пола, на тот случай, если вам мало цветового кодирования). Статья рассказывала о различных химических веществах в нервной системе, которые оказывают разное влияние на проявления в поведении агрессии и доминирования у мужчин и женщин. В ней приводилась ссылка на то значение, которое эти данные могут иметь для понимания и лечения заболеваний с «заметными половыми различиями» в проявлениях депрессии и тревожных расстройств у женщин, аутизма и СДВГ у мужчин.

И только в четвертом абзаце мы читаем, что в этом исследовании ученые на самом деле исследовали хомяков. Эти зверьки, безусловно, могут страдать от хомячьей версии посттравматического стрессового расстройства или СДВГ, но значение этих данных для изучения заболеваний человека в лучшем случае спорно.



Джина Риппон
Гендерный мозг. Современная нейробиология развенчивает миф о женском мозге

Посмотрела за вас новое кино от Нетфликса "Ladies first" про мужика, который ударился головой и попал в зеркалку на патриархат. От этого кина предсказуемо горят волосатые задницы мужской аудитории, но и мы с вами тоже погорим немного.

В центре сюжета — некий Дэмиен, топ-менеджер рекламного агентства, плейбой, филантроп, милиардер, мужикотавр и стереотипный мизогин. Когда от него грозит уйти жирный клиент, потому что в руководстве агентством нет ни одной женщины и это плохо сказывается на репутации клиента, он беззастенчиво врёт, что женщины в руководстве уже есть и назначает первую по алфавиту сотрудницу агентства на должность креативного директора. Потом он бьётся головой, попадает в мир-наоборот, где правят женщины, мужчины бреют грудь и занимаются детьми и домом, а владелицей агентства оказывается знакомая главному герою уборщица. Дальше идет цепочка банальных предсказуемых событий, после которых главный мудень вдруг осознаёт, каким муднем он был, и возвращается обратно в свой мужыцкий мир просветленным профеминистом. Конец.

Непонятно, на кого рассчитана это захватывающая история.

Мизогины бомбанулись и обрушили фильму рейтинг до катастрофических 13%.
Критики завалили эфир говняными рецензиями.
Женщины неловко хихикают и разводят руками.

Я считаю, что фильмы с т.н. зеркалами на патриархат не только не полезны женщинам, но и вредны.

Во-первых, эти все "зеркалки" только закрепляют гендерные стереотипы. Попав в Зазеркалье, Дэмиен только и делает, что жалуется, бреет ноги и пытается переспать с кем-нибудь из руководства ради повышения в должности. Ну да, конечно, мы же именно этим и занимаемся.

Во-вторых, фильм закрепляет постулат "у кого больше прав, тот и прав". Дэмиен попадает в мир где женщины ведут себя почти как мужчины ("почти" — потому что женщины всё еще физически слабее мужчин, поэтому не могут их запугивать, избивать и насиловать), но как он должен осознать несправедливость патриархальной иерархии, если этот мир устроен для него привычным образом — проберись на вершину корпоративной пищевой цепочки и сможешь водить хуем по щекам кому угодно! Дэмиен чувствует там себя вполне вольготно: поняв правила игры он бросается на борьбу, используя давно ставшие привычными методы — ложь, лесть, манипуляции.

Ну и последнее. Фильм оставляет нас в опасной иллюзии, что мужчине можно всё объяснить и он поймёт. Что Дэмиен на самом деле не плохой, просто он не осознавал, как плохо он себя вёл, а теперь осознал и исправился! Серьёзно? Чел дожил до седых мудей (по сюжету ему 51 год), взобрался по корпоративной лестнице до самого верха, относился к женщинам как к насадке на член или досадной помехе, в зависимости от ситуации, но не осознавал, что творил?

Всё они осознают. Всё они понимают. Просто их всё устраивает. Верить в то, что можно словами через рот донести до эксплуататора горести эксплуатируемых и он всё осознает, преисполнится и изменится, так же бессмысленно, как объяснять аллигатору, что тебе будет больно, когда он тебя будет жрать. Не верьте этой хуете.

Есть и другие — моменты понимания, которые я предпочла бы забыть, да не могу.

Как, например, то исследование, которое показало, что замужние женщины более несчастливы, чем незамужние. Мы и так это знаем, но несмотря ни на что, надежда умирает последней у миллионов жаждущих счастья женщин. Надежда – это такая маленькая мечта, которая нашептывает им, что вот именно их любовь будет больше и сильнее, чем эта проклятая статистика и эта дьявольская культура. Но подозрение, оно остается, и оно и не дает нам покоя. Это подтачивающее исподтишка ощущение, что из меня медленно, но верно, вытягивают жизненную силу, время и энергию.

Или, как шведский политик Гудрун Шиман сказала в своей речи, которую средства массовой информации назвали «речью талибана»: «Женщины дают, мужчины берут». Я прекрасно понимала, о чем она говорила, и мне стало грустно, когда я услышала, как другой человек сформулировал то, что я и так интуитивно знала: существуют некие структуры, вид идеологии или религии, которые можно назвать патриархатом. Они воздействуют на наши сугубо личные любовные отношения таким образом, что мы ожидаем от любви и от друг друга чего-то различного. Они узаконивают мужскую власть и женское бессилие. Они добиваются, чтобы мы слепо в это верили и продолжали жить с этими древними, покрывшимися плесенью половыми ролями, которые на самом деле делают нас всех глубоко несчастными.

Когда отсутствию любви бросается вызов, это неприятно, и можно увидеть, как кто-то, например, журналист Эрик Фихтелиус, распинается с пылающими щеками на экране телевизора про то, как стыдно приравнивать положение афганских женщин к положению, в котором находятся (избалованные) шведские женщины.

И уже не имеет никакого значения то, что после этого Гудрун Шиман пробует объяснить, что она не собиралась приуменьшить степень угнетения женщин в Афганистане, она просто имела в виду, что механизмы патриархального угнетения в Афганистане те же, что и в Швеции, просто его внешние формы различаются (к примеру, женщины в Швеции не носят паранджу). Но сама основа, ядро угнетения – это то, как поделена власть между двумя полами, сказала Гудрун. Но в тот момент никто уже ее не слышал, потому что ее заглушили разъяренные и раскрасневшиеся журналисты-мужчины, громко стенающие о том, какими оскорбленными они себя чувствуют, после того, как их сравнили с талибами.

Я пробую посмотреть на ситуацию с юмором. Какое-то время это выглядит забавно: возбужденные, багровые мужчины на экране, но та небрежность, с которой они говорят, делает их брюзжание нарочитым.

В борьбе за власть есть очень выигрышная стратегия – не признавать свою часть угнетения. Угнетение становится невидимым, когда его значение умаляется.


Мария Свеланд
Стерва

Одри Лорд показывает нам, как быстро свобода быть счастливыми превращается в свободу отворачиваться от всего того, что может это счастье скомпрометировать.

Историю феминистской критики счастья можно выразить призывом: «Не отвернись, не смирись». Не смиряться — это одна из форм нелояльности. Своеволие — это тоже форма нелояльности. Вспомним американскую поэтессу Адриенну Рич, которая призывала нас быть нелояльными к цивилизации: «Мы не смиримся, пока зло не уйдет. Мы не будем лояльны, если творится неправота».

Своеволие можно представить как политический стиль, как отказ отворачиваться от того, что игнорировали. Те, кто настаивает на существовании расизма, сексизма и гетеросексизма, предъявляют претензию своеволия.
Они не дают этим реалиям оставаться незамеченными.
Даже упоминание о несправедливости, насилии, власти и подчинении в мире, где «счастливое разнообразие» используется как технология описания социума, может сделать тебя помехой — той, которая стоит на пути у счастья других. Вашу речь воспринимают так, как будто вы все трясетесь над какой-то своей зудящей ссадиной, держитесь за нее, за индивидуальное или коллективное воспоминание, за ощущение истории как незавершенного процесса — потому что вы сами как ссадина.

Часто говорят, что политическая борьба против расизма — это все равно, что биться головой об стену. Стена-то остается на месте, а вот вы зарабатываете ссадины. Нам нужно саднить так же, как и тому, о чем мы говорим. Конечно, это не все, о чем мы говорим или делаем. Не мы причина несчастья, которое нам приписывают, но мы осознаем, какой эффект достигается этим приписыванием. Мы можем говорить о бытии своевольными субъектами, недовольными феминистками, рассерженными черными женщинами, мы можем завладеть этими образами. Мы можем говорить о разговорах, которые вели за обеденными столами или на семинарах и встречах. Мы можем смеяться от узнавания схожести занимаемой позиции, даже если на самом деле мы не населяем одно и то же место (и мы его не населяем).

Есть кайф в том, чтобы обламывать кайф. Обламывайте кайф — мы на это способны и мы будем это делать. Будьте своевольны — мы будем ими, мы уже такие.


Сара Ахмед
Феминистки-кайфоломщицы (и другие своевольные субъекты)

«Перед вами, женщины, тернистый путь, на котором огрубеют ваши нежные руки, покроются трудовыми мозолями ваши ладони, обветрятся ваши лица, но и закалится ваша воля и окрепнет ваша телесная мощь» – такое будущее рисовал журнал «Женщина и война». Женщины осваивали все новые и новые мужские профессии: на улицах города появились женщины на автомобилях и мотоциклах, женщины-кондуктора, женщины-дворники, женщины-швейцары, женщины-стрелочницы и сигналистки, женщины-курьеры и даже женщины-ломовые извозчики. Телеграфные и почтовые ведомства, банки, конторы и управления повышали долю женского труда в своих учреждениях. Благодаря специальному циркуляру московского градоначальника они получили возможность заниматься извозным промыслом, не подавая особого прошения и без выполнения процедур, которые ранее препятствовали этому.

Нехватка мужских рук побуждала также прибегнуть к помощи женщин в областях, ранее считавшихся чисто мужскими. Еще до войны Всероссийский земский союз в Москве организовал автомобильные курсы, куда сначала принимали студентов-техников; после объявления мобилизации учредители курсов решили заменить их женщинами. Кроме этого, в Москве, Петрограде и ряде других городов им открылся доступ на железнодорожные курсы без существовавших ранее ограничений, препятствовавших женщинам заниматься этим видом деятельности. Окончившим курсы обещали предоставить работу во всех областях железнодорожного дела. Также «архаичные» циркуляры были отменены и министерством путей сообщения: на телеграфную службу железных дорог теперь могли поступить все женщины, вне зависимости от того, «состоят ли они в замужестве с железнодорожными служащими или лицами других ведомств». При этом пресса всячески подчеркивала: чтобы преуспеть на новом поприще, женщина должна иметь «крепкие руки и стальную душу».

Однако «новые завоевания в области женского труда» имели весьма временный и неустойчивый характер. Женские штаты по-прежнему были введены далеко не везде. Деятельность некоторых ведомств по приему женщин на должности, ранее для них недоступные, носила исключительно благотворительный характер. Например, на службу городского трамвая принимались только жены тех, кто ушел на войну – женщины даже давали подписку в том, что они занимают эти должности временно и готовы оставить их по первому требованию


А.И. Громова
Новые виды женской деятельности периода Первой мировой войны в отечественной женской прессе

Первая мировая война перекроила не только политическую карту мира, но и систему социальных отношений внутри государств, в нее вовлеченных. Смешивались гендерные роли, стирались границы, разрушались прежние стереотипы поведения.

<...>

Если «армия» сестер милосердия, овеянных неким «ореолом пленительного обаяния», вызывала у окружающих исключительно почет и уважение к их героической деятельности, то к появлению на городских улицах женщин в солдатских шинелях относились неоднозначно и даже порой негативно. Женщина-солдат, женщина-авиатор, женщина-военный шофер была абсолютно новым явлением для городского обывателя, – явлением, которое в корне не соответствовало прежним понятиям и представлениям.

Газеты и журналы военного времени пестрели рассказами о женщинах-добровольцах всех сословий: крестьянках, казачках, княгинях, которые «неудержимо стремились на войну», бросали свой дом, родных и тайно уезжали на фронт, где совершали различные героические подвиги (храбро сражались на передовых позициях, попадали в плен, были приставлены к высшим наградам за доблесть). Редкий выпуск журнала того периода обходился без заметок о женщинах-добровольцах: о М.Р. Коковцевой, совершавшей лихие набеги в составе драгунского полка, о М.Н. Исаковой, воевавшей в казачьей разведочной команде, о киевской гимназистке А.П. Тычиной, о княгине Шаховской – военном летчике, о женщине-авиаторе и военным шофере А.П. Самсоновой, о спортсменке Кудашевой, «явившейся на театр военных действий в качестве разведчика», и др.

Столичная и провинциальная пресса не скупилась на яркие краски при описании подвигов новых амазонок: вчерашние курсистки, провинциальные барышни, выпускницы школ рукоделия мчались в атаку в первых рядах, стойко переносили голод и холод наравне с простыми солдатами, получали тяжелые ранения, но сразу после госпиталя, едва оправившись, устремлялись туда, где льется кровь, на новые подвиги. Появился даже журнал «Женщина и война», специализировавшийся на соответствующей тематике. Истории о женщинах-солдатах напоминали канонические христианские сюжеты: современные орлеанские девы, совсем юные девушки распродавали имущество, остригали волосы, переодевались в мужскую одежду и устремлялись на фронт.

Несмотря на то, что пресса военного времени всячески превозносила подвиги женщин-добровольцев, доказывая, что «женщины также могут воевать, как мужчины», вид девушки с остриженными по-солдатски волосами, в сапогах, шинели и с винтовкой в руках зачастую не вызывал социального одобрения, в особенности у мужчин. Считалось, что это противоречит всем понятиям о женском поле: девушка, которая берет в руки оружие, потеряла женский облик и не заслуживает уважения, искажает в женах, сестрах и матерях подобие Божие.

Война открыла женщинам доступ к таким должностям и видам деятельности, которые ранее они не могли занимать из-за целого ряда препятствий в виде различных циркуляров и ограничений. Однако далеко не все женщины шли работать из чувства гражданского долга или потому, что видели в этом свое призвание или органическую потребность. Основная причина была в потере кормильца и недостатке казенного пайка. В этой ситуации на женские плечи ложилась забота о пропитании семьи. Женщина должна была занять место мужа, брата, отца, которые не вернулись с фронта или же вернулись инвалидами, изувеченным, беспомощными и уже не могли выполнять прежнюю работу.

Идеальных феминисток не бывает, каждая из нас выживает в патриархальной системе в меру возможностей и маскируется "под нормальную", если уж совсем без этого никак. И уж в отличии от многих идеологий, воззрений и течений, феминизм уж точно не требует ни от кого бросаться грудью на амбразуру, а то не феминистка. Но вот момент НЕ-одобрения почему-то очень многих задевает за живое - словно действительно заберут некий парт-билет и выгонят с позором


Анна Иванова

Системная проблема феминизма не в том, что феминистки не знают, как продать слонятку, а в том, что они недостаточно активно отгоняют от слонятки некоторых дам, жаждущих паштета из его, слоняткиной, печенки.

Очень многие женщины считают феминизм чем-то вроде воскресного клуба вышивальщиц, а причастность к феминизму воспринимают как возможность иногда в светлой горнице в приятной компании за чашечкой латте обсудить, как было бы хорошо, если бы мужчины никого не насиловали, делали половину работы по дому и платили алименты с белой зарплаты.

И вот эти женщины берут свои пяльцы и шелковые ниточки, и идут в воскресный клуб, не зная, что феминизм был и остался войной. И попадают в окоп, и ужасно возмущаются тем, что нитки отобрали, чтобы зашить раны, канвой замотали кому-то голову, да еще и рявкнули: «Зачем приперлась?» — узнав, что стрелять вышивальщица не умеет и учиться не собирается.

Я едва ли не каждый день вижу, как какая-нибудь девушка жалуется, что в фемкомьюнити отказались уважать ее выбор носить каблуки и делать макияж. Именно так — отказались уважать. Потенциальные покупатели абсолютно уверены, что респекта они заслуживают уже за готовность есть суп из слонятки. Большинство неофиток считают, что стоит объявить себя феминисткой — и за этот каминг-аут остальные сестры незамедлительно воспылают уважением к каждому их шагу.

Но это не так. Задача феминизма — не продажа слонятки и не любовь к женщинам во всем мире. У феминизма есть очень конкретные цели: борьба с домашним насилием, стеклянные потолки, дискриминация при оплате труда, «вторая смена» и тэ-дэ и тэ-пэ. Среди целей никогда не было одобрения свободного выбора женщины, чтобы она не делала.

И когда женщины поддерживают сложившуюся систему, потому что им так удобно, комфортно и приятно, и требуют за это уважения (ведь феминизм же за свободный выбор женщин!), то феминистки чувствую примерно то же, что и сосланный в Сибирь революционер, к которому пришли крестьяне, чтобы сообщить, что спасибо, конечно, за борьбу против крепостного права, но они останутся при барине — таков их свободный выбор.

Слишком многие приходят не бороться — они приходят пользоваться. Сливки с достижений первой волны уже съедены, и хочется свежих, непременно поданных чужими руками. Пусть нас не объективируют, но мы при этом будем прикладывать все силы для сохранения конвенционной внешности. Пусть мужчины перестанут требовать эмоционального обслуживания, но участвовать в акции #откажимужчине мы не будем, ведь наши знакомые мужчины — это такие милые котики, отказать которым неловко, и они совсем этого не заслужили.

А так не бывает. Феминизм был, есть и будет борьбой — при нашей жизни точно. Женщина может не включаться в нее — никто за это не осуждает. Но отказаться и требовать при этом уважения от тех, кто сражается и несет потери, точно не стоит. Выглядит глупо, да и пальто могут заляпать.


Екатерина Попова
2017 год

Другой фактор, играющий свою роль в подавлении политического анализа личного выбора в фем-сообществах, - это акцентирование внимания на чувствах.

Главный фокус дискурса в наши дни, причина, которой объясняется практически любой выбор, – это «Я просто так чувствую» или «От этого я чувствую себя лучше». Все это строится на предположении, что наши чувства неизменны и что они представляют из себя подходящую основу для решений, имеющих политическое значение.

В вопросах внешности аргументирование чувствами не принимает во внимание тот факт, что, согласно исследованиям, наше позитивное восприятие себя практически не связано с тем, как нас видят другие; представление о собственном теле, уровень энергии и самооценка могут варьироваться день ото дня, или даже час от часу, в зависимости от таких факторов как питание, сон, физические нагрузки и позитивные взаимодействия с окружающими.

Этот акцент на чувствах корнями уходит в деятельность движений по терапии и восстановлению в наших сообществах, частично возникших как ответ на реальную женскую потребность в исцелении от травм, нанесенных патриархатом. Однако, хотя в теории исцеление и восстановление не исключают политическую борьбу, на практике они редко встречаются вместе.

Таким образом, акцент на чувствах с целью оправдать наши выборы «сподвигнул нас выбирать то, что «радует душу» в обход политического анализа. В результате наше сообщество с пониманием относится к поведению, которое раньше мы считали отвратительным». Мы забыли о том, что сопротивляться патриархату зачастую тяжело и неприятно – и в то же время сопротивление приносит удовлетворение, какого не найти в подчинении.

Как бы нам ни хотелось использовать феминизм для того, чтобы оправдать наш выбор, понятие феминизма ни в коем случае не должно включать в себя никакие рискованные, пронизанные ненавистью к себе и агрессивные поступки, которые женщина совершает по отношению к себе или другим женщинам, бесплатно или за деньги.

В феминизме нет места женскому подчинению и боли. В нем нет места пожизненной зависимости здоровых женщин от пищевых добавок и гормонов – неизбежном последствии операций по избавлению от лишнего веса или смене пола. В феминизме нет места женскому стандарту красоты, составленному из крайней худобы, европеоидных черт лица, гладких волос, молодой кожи без единой морщинки или пятнышка и полного отсутствия волос на теле. Феминистки знают, что этот стандарт намеренно исключает огромное количество женщин и что цель его существования – заставить нас переживать о собственной внешности и отдавать деньги хирургам и косметическим компаниям.

В феминизме ценится роль женщины как субъекта ее собственной жизни, а не объекта, призванного ласкать чей-то взгляд. В нем ценится женская кооперация, а не соперничество и взаимный поиск недостатков, подогреваемый бесчисленными образами женщин, на которых мы никогда не будем похожи – женщин, которые даже не существуют в действительности и обязаны своей внешностью главным образом неуемной ретуши, так широко использующейся в модельном бизнесе.

Серьезный урон нанес стандарт красоты толстым женщинам, объявив их уродинами из уродин, но истинно феминистский ответ на это – не затянуть наши толстые тела в кружевное белье и сняться для еженедельника NOLOSE или журнала Dimensions. Феминизм не стремится расширить ассортимент женщин, доступных для сексуальной эксплуатации мужчинами; он стремится раз и навсегда положить конец этой эксплуатации.


Эми Уинтер
Феминизм и политика внешнего вида

Биовласть, в свою очередь, является более узким понятием, которое Фуко использует для описания специфических механизмов власти, связанных с контролем над телесностью и жизнью. Биовласть проявляется через различные институты и практики, такие как медицина, психиатрия, образование и т.д. Эти институты не только регулируют поведение людей, но и формируют их идентичность и социальные роли. Фуко подчеркивает, что биовласть не является репрессивной; она скорее производительна. Биовласть может проявляться в виде контроля за здоровьем (например, вакцинация), регулирования миграции, а также в социальных и экономических политиках, направленных на «оптимизацию» жизни граждан. Это означает, что власть не только ограничивает свободу, но и создает новые формы жизни и идентичности. Например, медицинские практики формируют представления о здоровье и болезни, что влияет на то, как люди воспринимают себя и свое тело.

С понятием «биополитика» работает также Джорджо Агамбен, и в его теории основной акцент делается на том, как власть управляет жизнью и телесностью индивидов. Основываясь на работах Фуко, Агамбен углубляет понимание биополитики, сосредотачивая внимание на том, как политические структуры формируют и контролируют человеческую жизнь. Как и Фуко, он довольно много пишет об «экстремальных» ситуациях, в которых оказываются человеческие существа, где наиболее ярко и полно проявляется биополитическая природа государственной власти. В книге «Homo Sacer. Суверенная власть и голая жизнь» он описывает ситуации, в которых власть может действовать вне правовых норм и стандартов, исключая определенные группы людей из системы правовой защиты. Эти ситуации возникают, например, когда беженцы или лица, находящиеся под подозрением, оказываются вне рамок обычного правового порядка, за пределами защищающих всех нас государственных законов, и становятся объектами произвольного контроля и воздействия. Агамбен утверждает, что в таких условиях индивиды могут быть подвергнуты произвольному контролю и насилию, поскольку они не обладают правами, которые обычно защищают граждан. Также он вводит понятие «отношений исключения», в которых индивиды могут быть лишены своих прав. Это такие состояния, как войны или кризисы, когда власть может действовать вне рамок закона, что приводит к нормализации государственного насилия.


Марей Мария Дмитриевна
Женские образы в романе «Пламя и кровь» и сериале «Дом дракона»

Как философу Мишелю Фуко мы обязаны многим, в том числе значительной трансформацией наших представлений о генеалогии власти и ее функционировании в модерных обществах4. Одним из ключевых понятий, которые заимствуют у него последующие авторы, является «биополитика». Этот термин был впервые введен Фуко в курсе лекций под названием «Нужно защищать общество», которые он читал в Коллеж де Франс в 1975-1976 гг.. Дальнейшее развитие этой концепции и наиболее полное раскрытие идей биополитики и биовласти мы находим в лекциях «Безопасность, территория, население» и «Рождение биополитики», прочитанных в Коллеж де Франс с 1977 по 1979 г.

Биополитика, по Фуко, представляет собой особую форму и тип осуществления власти, которая сосредоточена на управлении населением и контроле над его жизнью. Фуко писал, что в начале xvii-xviii в. возникает новый вид власти, в основе которой находится контроль над человеком посредством дисциплинарных мер. Основным объектом этого контроля становится человеческое тело, подвергающееся тщательной и систематической тренировке, муштре, манипуляциям и изменениям.

Тело должно стать послушным, так как только такой тип телесности может быть подчинен, использован, модифицирован и принесет экономическую выгоду. Для реализации своих целей дисциплинарная власть требует «послушных тел». В этом контексте власть применяет различные технологии, включая распределение людей по определенным пространствам («формирование пространства»), дисциплинарный надзор и регулярные тренировки, направленные на повышение полезности индивида и формирование послушания, а также полное наблюдение. Однако во второй половине XIX в. дисциплинарная власть трансформируется в такую, которая обращается к человеку не как к подчиненному субъекту, а как к живому существу. Этот новый тип власти Фуко обозначил термином «биополитика»:

Таким образом, кроме первого проявления власти в отношении тела, которое осуществляется способом индивидуализации, есть второе проявление власти, не индивидуализующее, а массофицирующее, оно, если угодно, реализуется не в отношении человека-тела, а в отношении человека-рода. После анатомо-политики человеческого тела, утвердившейся в ходе XVIII в., в конце этого же века можно отметить нечто другое, что уже не является анатомо-политикой человеческого тела и что я бы назвал «биополитикой» человеческого рода (Фуко, Самарская, 2005: 312).

Биополитика предполагает внимание государства к таким аспектам, как санитарные меры, демография, образование и социальное обеспечение. Она направлена на оптимизацию жизни людей и управление их поведением с целью повышения продуктивности и здоровья населения. Даже сама категория «население» отсылает нас к осуществлению биополитического контроля.

Для иллюстрации своих идей Фуко приводит пример города, где архитектурные решения, системы наблюдения и полицейские меры сочетаются с различными способами управления жизнью. Это включает санитарные условия, систему страхования, экономические привычки и, в первую очередь, контроль над сексуальностью. Фуко считает, что сексуальность стала основным объектом воздействия власти, поскольку она в наибольшей степени подвержена дисциплинарным и регулирующим практикам:

С одной стороны, он (секс. — М. М.) принадлежит к дисциплинам тела: дрессура, интенсификация и распределение сил, пригонка и экономия энергий. С другой стороны, через все индуцируемые им глобальные эффекты он оказывается сопряженным с регулированием народонаселения. Он вставлен одновременно в оба эти регистра; он оказывается поводом для бесконечно малых наблюдений, для ежеминутного контроля, для чрезвычайно тщательного обустройства пространства, для нескончаемых медицинских и психологических обследований — для целой микровласти над телами;но точно так же он оказывается поводом для всеобъемлющих мер, для статистических оценок, для вмешательств, нацеленных на все социальное тело в целом или на группы в их совокупности.

Возьмем, например, джинсы. У современной среднестатистической мексиканки, наследницы женщин, некогда прявших хлопок для выплаты дани, семь пар джинсов, у средней американки – шесть пар, а у китаянки или индианки – три пары. Для одной пары джинсов требуется почти 10 километров хлопчатобумажной пряжи. Если работать по восемь часов в день, у индианки с традиционной прялкой (charkha) ушло бы 12,5 дня на изготовление такого количества пряжи – и это без учета времени на очистку и чесание волокна перед прядением. Если бы весь этот хлопок приходилось прясть вручную (даже за нищенскую плату), джинсы стали бы предметом роскоши


Вирджиния Пострел
Нить истории: Как прялка, веретено и ткацкий станок помогли построить цивилизацию

В отличие от других этапов производства текстиля, прядением занимались почти исключительно женщины. «Хороша лишь та женщина, которая все время занята прялкой (charkha)», – отмечал в 1350 году индийский историк и поэт Абдул Малик Исами. Английское слово distaff – это и существительное «[ручная] прялка», и прилагательное, обозначающее принадлежность чего-либо к женщинам, скорее к той части семьи, к которой относятся мать и жена. А слово spinster означает и того, кто прядет, и незамужнюю женщину.

На древнегреческой керамике прядение изображается занятием, характерным и для хорошей домохозяйки, и для коротающей время в ожидании клиента проститутки. «И секс, и изготовление текстиля были ремеслом проституток», – пишет историк искусства. Аналогичный контраст мы видим в европейском искусстве XVI и XVII столетий. На дорогих картинах наподобие портрета Анны Кодде прядение обозначает ремесло и добродетель. На дешевых же гравюрах оно нередко имеет сексуальный подтекст. Так, на голландской гравюре 1624 года мы видим молодую женщину с большой прялкой (distaff), с куделью под правой рукой, и наполнение прялки придает ей отчетливо фаллоподобную форму. Левая ее рука, поглаживающая волокно, удерживает толстый конец прялки необычайно близко к лицу. Вместо того чтобы вытягивать кудель, женщина будто бы готовится поцеловать свое орудие. Подпись превращает прядение в развернутую сексуальную метафору.

Я длинен, бел – видите? – и нетверд. На самом верху у меня голова, великоватая. Моя повелительница хочет, чтобы я был стоек, и часто берет меня на колени или же укладывает рядом с собой. Она берет меня много раз – да, каждый день, что есть, то есть – в руки. Она подгибает ноги и сует мой верхний конец в одно скверное местечко. И вытаскивает. И снова сует его туда.

Добродетельно это или соблазнительно – решайте сами. Чего бы ни хотел мужчина от женщины, к чему бы ни стремилась женщина, прядение может это изобразить. Эти расхожие образы – и возвышенные, и пикантные – отражают повседневность. Большинство женщин доиндустриальной эпохи пряли всю свою жизнь. Прядение, в отличие от ткачества, крашения или разведения овец, являлось не столько профессиональным делом, сколько распространенным навыком вроде приготовления пищи или уборки помещений. Женщина из бедной семьи могла прясть ради заработка, так же как могла наняться в услужение, но сама возможность выбора возникала вследствие того, что прясть она училась с детства, а спрос на пряжу существовал всегда.

Уже в четырехлетнем возрасте ацтекские девочки знакомились с приспособлениями для прядения. К шести годам девочка начинала прясть сама. Если она ленилась или была нерадива, мать наказывала ее: колола руки шипами, поколачивала палкой или заставляла вдыхать перечный дым. Жестокость наказаний отражала ту важность, которая придавалась ремеслу. Ацтекским женщинам приходилось, помимо лубяного волокна, для нужд семьи изготавливать огромное количество хлопчатобумажной пряжи – на уплату дани правителям империи. Так, каждые полгода пять городов покоренной ацтеками области Цикоак отсылали в качестве налога 16 000 белых накидок, расшитых по краю красным, синим, зеленым и желтым, и столь же впечатляющее количество предметов нижнего белья, большеразмерных белых накидок и предметов женской одежды. «Чтобы справляться с огромными требованиями уплаты дани одеждой, приходилось с бешеной скоростью работать одновременно прядильщицам нескольких поколений внутри семьи», – отмечает историк текстиля.

И ацтекские матери, и сироты из флорентийского Воспитательного дома (Ospedale degli Innocenti), и вдовы Южной Индии, и провинциальные англичанки георгианской эпохи всю жизнь пряли, особенно после того как водяное колесо освободило их от необходимости размалывать зерно вручную. Женщины доиндустриальной эпохи постоянно пряли, поскольку изготовление ткани – для уплаты налогов, на продажу, для домашнего употребления и так далее – требовало огромного количества пряжи. Это теперь пряжа просто есть, и мы не особо беспокоимся, откуда она берется; раньше было не так.

В некоторых случаях затраты времени на ожидание в очереди могли приводить и к слабости или ухудшению здоровья:

«Сын же взял на себя магазины, когда я почти падала в обмороки»
(Женщина, 1957 г. р., Москва).

Вторым ресурсом, который активно использовался женщинами для более простой реализации гендерных контрактов, становились социальные связи: в ситуации кризиса этакратического гендерного порядка, взаимопомощь между женщинами или поддержка от других членов семьи могла заменить собой временно отсутствующие эффективные государственные институты. Близкие и знакомые становились ценным источником информации, которые позволяли экономить время в поиске нужных товаров и в осуществлении заботы над семьей и детьми.

«Что-то купить для детей — это было сарафанное радио. Ой, там выкинули в Детском мире то-то, давайте быстрее бегите. Или в этом магазине выбросили сапоги, если тебе повезло, ты успел, купил классные сапоги финские. В этом плане товары были неплохие, качественные»
(Женщина, 1968 г. р., Московская область).

Мужчины, которым, по их рассказам, не надо было тратить временной ресурс на поиск продуктов или обеспечение быта, могли инвестировать его либо в расширение своих карьерных возможностей, либо в занятия предпринимательской деятельностью и повышение своих доходов. Однако использование этой возможности также было связано с вложением ресурса, который может быть определен через «безопасность». Обращаясь к статистическим данным, можно отметить общий рост преступности в стране к началу «шоковой терапии»: так, к 1992 г. официальный показатель преступности на 80% превысил показатели 1988 г. На протяжении 1990-х годов уровень преступности постепенно возрастал, наибольший прирост показали такие деяния как убийство (104%), разбой (139%) и грабеж (58%). В своих нарративах респонденты-мужчины, начавшие заниматься бизнесом, неоднократно подчеркивали, как рискованность такого занятия, так и общий уровень криминализованности отдельных сфер (например, торговли)


Головина А. В.
Архипова М. Н.
Гендерный порядок в условиях трансформации: гендерные контракты и вкладываемые в них ресурсы в России в 1991–1999 гг.

Как было уже ранее описано в теоретических работах, 1990-е годы стали временем трансформации гендерных контрактов как для мужчин, так и для женщин. В советское время господствующим женским гендерным контрактом можно было считать контракт «работающей матери», предполагающий наличие у женщины, с одной стороны, семьи и ребенка, а с другой стороны — трудоустройства. Однако полноценная его реализация была особенно затруднительна, так как женщины могли не успевать и качественно заниматься воспитанием, и построением своей карьеры. В результате чаще всего в реальности имел распространение так называемый «повседневный» гендерный контракт, допускавший обращение за помощью к дружеским и семейным связям, использования «блата», социальных сетей коммуникаций, государственным учреждениям заботы (например, яслям или детским садам).

Результаты исследования показали, что контракт «работающей матери» оставался распространенным и в 1990-е годы. Так, респонденты неоднократно описывали то, как именно было устроено распределение ролей в семье, делая акцент на необходимости женщин не только заниматься воспитанием детей, но и зарабатыванием денег. Эта ситуация отягчалась тем обстоятельством, что этакратический гендерный советский порядок, предполагавший переход части функций заботы к государственным институтам, был фактически деформирован экономическим упадком конца 1980-х — началом 1990-х годов и окончанием существования Советского Союза. Если ранее женщина, совмещавшая материнство с работой, могла положиться на поддержку власти, выражаемую в существовании системы яслей, детских садов, путевок в санатории и лагеря, то теперь она не была столь уверена в надежности и качестве предоставляемой государственной поддержки. Так, одна из респонденток отмечает:

«В 90-е годы та доплата потихонечку, та доплата, которая давалась мне на третьего ребёнка, превратилась в 0. Те 70 рублей, которые мне давали, когда у нас родился ребёнок. Мы прямо вот хлопали в ладоши, это было много. А потом постепенно за 2-3 года она сошла на нет полностью» (Женщина, 1961 г. р., Москва).

Определенную распространенность получил гендерный контракт и женщины-домохозяйки, менее популярный в советское время. Так, некоторые респонденты отмечали, что в их семье в 1990-е годы задача зарабатывания денег стояла перед мужчиной, в то время как женщина брала на себя основную роль заботы о детях. При этом, как сообщают респонденты, не все мужчины могли адаптироваться к экономическим изменениям и найти занятие, которое бы помогло обеспечивать семью в «турбулентное» время. Так, некоторые карьеры, считавшиеся достаточно доходными и престижными в советское время, в 1990-е перестали гарантировать безопасность. Например, работа в научно-исследовательских институтах, высшем образовании в целом, государственной службе. В нарративах подобное изменение положения мужчины в семье описывается как нетипичное и непривычное:

«Женщины старались, работали, а мужчины: "Я не могу, у меня не получается"»
(Женщина, 1957 г. р., Москва).

«В начале 90-х мама стала впервые в жизни зарабатывать больше отца. А потом начала зарабатывать и я»
(Женщина 1968 г. р., Москва).

<...>

В результате анализа нарративов респондентов было установлено, что женщины и мужчины затрачивали различные ресурсы на реализацию описанных выше старых и новых гендерных контрактов. Так, женщины чаще всего отмечают, что «расплачивались» за реализацию своей гендерной роли временем, которое они тратили либо на поиск и приобретение необходимых товаров и нахождение в очередях, либо на то, чтобы самостоятельно поддерживать комфортный быт и уровень жизни (например, делать маленький косметический ремонт; подшивать или изготавливать одежду; готовить из ограниченного набора продуктов или выращивать овощи и фрукты самостоятельно).

«Я себе шила. У меня даже какие-то сейчас на даче вещи валяются, появились вот эти журналы «Бурда» первые, самые журналы с модой. В киоске идешь, видишь «Бурда», быстрей ее покупаешь, несешь домой, выкройки».
(Женщина, 1970 г. р., Московская область).

Журналистка Slavea Chankova в сегодняшнем Экономисте - потрясающая статистика: на 300 существующих работ о проблеме с грудным вскармливанием (мало молока) имеется 32 тысячи исследований об эректильной дисфункции. Ну конечно, кому нужны исследования о кормлении младенцев, когда у целого мужчины пися вялая, вот это реальная проблема!

«I’ve written about lots of things that are over-medicalised, including back pain and ADHD. But breastfeeding, as I discovered in the course of reporting a story about it, suffers from the opposite problem: it needs a lot more medical attention. Rare is the woman who has no trouble breastfeeding. Yet researchers have done little to understand their problems. There are just 300 or so studies on low milk supply in women (14,000 if you include research on animals like dairy cows)—compared with 32,000 studies on erectile dysfunction. There is even less research on how to solve such problems. As a result, many women give up in the first few weeks—often in tears, having tried everything.»


Victoria Musvik