Уравнение оптимизма

Через несколько лет после того эпизода с аспенским придурком я читала лекцию в Берлине, и меня пригласил поужинать писатель марксистского толка по имени Тарик Али. К нам присоединились ещё четверо: другой мужчина – писатель и переводчик – и три женщины чуть моложе меня. Последние себя крайне почтительно и почти все время молчали. Тарик был великолепен. Переводчику, кажется, не нравилось, что я держусь в разговоре скромно. Но стоило мне упомянуть о том, как удивительная, мало кому известная группа антивоенных и антиядерных активисток «Женщины выступают за мир» (Women Strike for Peace), созданная в 1961 году, способствовала падению антикоммунистической Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC), мистер Умник-2 попытался меня осмеять. До начала 60-х, утверждал он, этой Комиссии не существовало, и уж в любом случае никакая женская группа на ее крах подобным образом не влияла. Он говорил с таким убийственным презрением и с такой злобной уверенностью, что казалось, будто спорить с ним – лишь упражняться в бессилии и навлекать на себя еще больший негатив.

Я к тому времени написала, кажется, уже девять книг, в том числе одну – на основе документальных материалов и интервью с одной из ключевых участниц той самой антивоенной группы. И все равно менсплейнеры продолжают твердить мне, что я (такая вот гадкая метафора оплодотворения) представляю собой пустой сосуд, который они должны наполнить мудростью и знанием. Фрейдисты утверждают, что у них есть то, чего нет у меня, но ум сосредоточен уж точно не в паху – даже если мужчина способен написать мочой на снегу сладкозвучную, музыкальную фразу Вирджинии Вульф о незаметном порабощении женщин. Вернувшись к себе в отель, я порылась в интернете и нашла, что Эрик Бентли в своей подробнейшей истории HUAC решительно утверждает, что именно группа «Женщины выступают за мир» «нанесли решающий удар, предопределивший окончательное падение цитадели HUAC». И было это в начале 60-х.

Именно эту сцену я описала в начале эссе для журнала Nation, посвященного Джейн Джейкобс, Бетти Фридан и Рейчел Карсон. Отчасти для того, чтобы еще раз обратиться к одному из мерзких менсплейнеров: «Парень, если ты это читаешь, знай: ты – прыщ на лице человечества, ты препятствие на пути к цивилизации. Пусть тебе будет стыдно».

Борьба с мужчинами, учащими жить, продолжает отнимать силы у множества женщин – из числа моих ровесниц и из тех, кто составит новое, столь нужное нам поколение; в нашей стране и в Пакистане, Боливии, Индонезии, не говоря уже о бесчисленных женщинах, живших до меня, которых не допускали в лабораторию, в библиотеку, к участию в разговорах и в революциях, да и вообще – в ряды человечества.

В конце концов, ту же самую группу «Женщины выступают за мир» основали всё те же женщины, которым надоело варить кофе и набирать на машинке тексты, не имея возможности высказываться и участвовать в антиядерном движении 1950-х. Чаще всего женщина сражается на два фронта – одновременно дискутируя по существу вопроса и отстаивая свое право говорить, иметь мнение, владеть фактами и истинами, иметь ценность, быть человеком. В наши дни ситуация улучшилась, но на моем веку эта война себя не исчерпает. Я и сама – солдат на этой войне. Я сражаюсь и за себя, и за всех тех молодых женщин, которым есть что сказать: я надеюсь, что их услышат.


Ребекка Солнит

Многие античные философы также не усматривали ничего зазорного в практике искусственного прерывания беременности. У Платона фетицид фактически регулирует рождаемость в его идеальном государстве: если возраст родителей не является лучшим для деторождения, от плода лучше избавиться, а если родится ребенок, «пусть распорядятся с ним так, чтобы его не пришлось выращивать». Аристотель в «Политике» рассуждает о возможности аборта, прежде чем у зародыша «появятся ощущения и жизнь»


Кудрявцева Татьяна Владимировна
Клятва Гиппократа и отношение к абортам в античном обществе

Из значительного числа источников по судопроизводству в классических Афинах сохранилось несколько фрагментов судебной речи Лисия, условно называемой «Об аборте», на которую ссылаются, правда, поздние авторы. Их фрагментарные и противоречащие друг другу высказывания не позволяют однозначно понять суть обвинения и вид жалобы, по которой возбуждалось дело. Одна из вероятных реконструкций: в результате чьих-то умышленных действий и физического воздействия (вариант: самой беременной) произошел выкидыш на достаточно позднем сроке беременности, что позволило обвинителю, ссылавшемуся на мнения врачей и повитух, представить плод «живым». Высказывалось и такое предположение: обвинитель апеллировал к правам отца: убийство плода лишало его наследника. Нам неизвестно о существовании какого-либо закона в классических Афинах, воспрещающего аборты даже на поздних сроках, однако это не исключает предположения о том, что права отца нерожденного ребенка могли стать аргументом в судебной тяжбе.

При этом в римском праве ничего не говорится о незаконности аборта: в глазах закона плод — не субъект, а часть материнского тела. У Ульпиана так и сказано: плод чрева до рождения является частью женщины или ее чрева. После же рождения муж может потребовать своего сына — или чтобы ему его предъявили, или чтобы было разрешено его забрать: Ульпиан рассматривает случай, когда в ситуации развода муж подозревает, что его бывшая жена скрывает беременность. Плод охранялся законом, поскольку охранялась беременная. В случае же если женщина тайно сделала аборт, наказывается, по сути, не само действо, а некоторые сопровождающие обстоятельства, связанные с наследованием.

Пожалуй, главный аргумент, показывающий, что едва ли запрет абортов входил в этический кодекс среднестатистического античного врача. Если мы обратимся к античной медицинской литературе, мы встретим там сотни рецептов как противозачаточных, так и абортивных средств. В том же Гиппократовом сборнике в первой книге De morbis mulierum («О женских болезнях») несколько глав — монотонный перечень такого рода снадобий. Рецепты и инструкции, нередко повторяющиеся, приводятся во множестве у греческого врача Педания Диоскорида (I в.), автора сочинения «О лекарственных веществах», основоположника всей европейской фармакологии; у пергамского медика и философа Галена, у Псевдо-Галена и т. д.

Всевозможные зелья являлись наиболее популярным способом прерывания беременности. Среди них были как простые по составу (например, настойка из цикламена или оносмы), так и весьма замысловатые.

Большое разнообразие абортивных средств и техник, представленных в сочинениях древнегреческих и римских медиков, свидетельствует о распространенности искусственного прерывания беременности в античности. Определенный довод в пользу такого вывода дают исследования женских костных останков, предпринятые в последние десятилетия, которые позволяют определить, сколько раз женщина рожала. Для античного Средиземноморья были получены весьма интересные данные. Дж. Лоуренс Энджел приводит следующие цифры: в эпоху архаики (ок. 650 г. до н. э.) на женщину в среднем приходится 4,6 родов, выживших детей — 3; в эллинистическое время (300 г. до н. э.) женщина рожала в среднем 3,6 ребенка, выживших — 1,6; в императорском Риме (ок. 120 г. н. э.) в среднем — 3,3 ребенка, выживших — 1,6. Есть, однако, сомнения в точности методов, используемых в этих исследованиях. Но если они хотя бы относительно отражают реальную ситуацию, очевидно, что такая низкая рождаемость для античного Средиземноморья могла быть достигнута только применением противозачаточных и абортивных средств.

Как это сочетается с запретом из Гиппократовой клятвы — реальность тут явно противоречит слову. Собственно, об этом же свидетельствует само содержание многих трактатов Гиппократова корпуса, в которых речь идет об абортивных средствах, а также описание конкретных случаев.

В эпоху античности проблема абортов, искусственного прерывания нежелательной беременности была столь же актуальна, как и в иные эпохи, и вызывала различного рода обсуждения и дискуссии. Об этом свидетельствует и главное античное сочинение по врачебной этике — «Клятва», или «Гиппократова клятва» (греч. "Оркод, лат. Iusiurandum).

Неоднократно высказывалось мнение, что ее содержание, постулирующее базовые принципы медицинской этики, восходит к древней клятве асклепиадов, а во многих изданиях нового и новейшего времени она открывает Гиппократов корпус. Из входящих в него сочинений авторство Гиппократа признается лишь за некоторыми, при этом их перечень — предмет дискуссии еще с древности: некоторые книги сборника — происхождения еще догиппократовского, другие созданы были явно позже предполагаемого времени жизни Гиппократа, третьи принадлежат его эпохе, но необязательно ему самому.

<...>

Обратимся к тем словам из «Клятвы Гиппократа», которые нередко толкуются как запрет абортов. В точном русском переводе В.И. Руднева эта фраза звучит так: «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла: точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария». То есть контекст здесь весьма серьезный, и абортивное средство сопоставляется со смертоносным ядом.

Довольно распространенная в научной литературе точка зрения исходит из того, что в клятве говорится именно об абортивных пессариях; вероятно, пероральные лекарственные средства и хирургическое вмешательство, как и противозачаточные средства, не входили в запрет. Иногда — с оговоркой: пессарии фигурируют в тексте, так как их изготовление требовало профессиональных навыков и входило в сферу компетенции врача в отличие, допустим, от изготовления зелий, чем занимались и знахарки. Однако хирургический аборт подразумевал еще большую профессиональную подготовку, но о нем в клятве не упоминается.

Есть и более широкая интерпретация: речь идет о запрете абортивных средств и абортов, за исключением вынужденных. Толкование фразы об аборте из «Клятвы» как запрета на любые способы прерывания беременности, отражающее христианские этические нормы, широко распространилось среди переводчиков на латинский язык и комментаторов «Клятвы» еще в эпоху Ренессанса. Нередко объясняют этот запрет аборта в обществе, где можно было спокойно выкинуть новорожденного, некими этическими нормами и особым гуманизмом врачебного сообщества: врач, призванный спасать жизнь, не может нести смерть

<...>

Понимание клятвы Гиппократа как осуждения невынужденного прерывания беременности вообще и даже как запрета абортивных пессариев находится в противоречии с дошедшими до нас многочисленными свидетельствами древнегреческих и римских авторов. Рассмотрим более подробно те аргументы, которые можно извлечь из их анализа.

1. Для древних обществ (за редким исключением) характерно терпимое отношение к прерыванию беременности, особенно на ранних сроках. В античности, как известно, допускался инфантицид: либо замаскированный (оставление новорожденных младенцев, даже вполне здоровых и рожденных в браке), либо открытый (как в Спарте избавлялись от хилых и больных). Чаще всего жертвами детоубийства и в Древней Греции, и в Древнем Риме становились девочки. Странно было бы при таком отношении к новорожденным проявлять заботу о еще не родившемся плоде и запрещать его вытравление.

2. Если аборты и осуждались отдельными представителями античного общества с морально-этических позиций, то сведения о преследовании такой практики «по закону» либо отсутствуют, либо их контекст показывает, что речь идет отнюдь не о праве плода на жизнь.

Таким образом, концептуальное разведение понятий «пол/гендер» способствовало пониманию социальной составляющей этих понятий, уходу от одномерного биологического эссенциализма, сводящего «феномен пола до уровня половых практик, уровня сексуальности», но в то же время разведение этих понятий способствует закреплению дихотомии мужского и женского, «не замечает» существования иных гендеров и/или типов сексуальности, закрепляя их маргинализацию. Не случайно ряд отечественных исследовательниц говорит о «феминистском проекте антропологии» и о «феминистской антропологии»


Рабжаева Марина Викторовна
Гендерная антропология: концептуальная и институциональная характеристика

Само разведение понятий «пол» и «гендер» помимо теоретических нужд научного анализа было востребовано социальной практикой женских движений в качестве основного аргумента против биологического детерминизма. Но постепенно, по мере накопления знаний о сложности соотношения биологических и культурных процессов, происходило понимание ограниченности предложенной методологии.

Так, создатели теории социального конструирования гендера Кендест Уэст и Дон Зиммерман описывали эту ситуацию следующим образом: «Сначала был пол и был гендер. Те из нас, кто преподавал эту тематику в конце 60-х — начале 70-х годов, четко отделяли одно от другого. Мы говорили, что пол — это то, что приписано нам биологически, т.е. это анатомия, гормоны и физиология. В отличие от пола, гендер — учили мы — это достигаемый статус. Он конструируется психологическими, культурными и социальными средствами. Чтобы провести различия между ними, мы приводили результаты исследований отдельных случаев гермафродитов и антропологические исследования "странных и экзотических племен".

С неизбежностью (что вполне понятно) в результате этого наши студенты начали путаться. Трудно было утверждать, что пол является данностью в контексте исследований, которые иллюстрируют двусмысленность и противоречивость критериев для его обозначения... Примерно с 1975 года понятийная путаница стала усиливаться и вышла за пределы наших аудиторий»

<...>

Развивая концепцию гендера, Джудит Лорбер указывает, что пол является социальной категорией, имеющий комплексный характер. Понятие гендера не монолитно, оно состоит из многих компонентов, которые связаны друг с другом. Дж. Лорбер выделяет следующие компоненты:

пол (sex) как биологическая категория — непосредственно данное сочетание генов и гениталий, дородовой, подростковый и взрослый гормональный набор; способность к прокреации (как предполагается, конгруэнтной с вышеназванными свойствами и с предназначением принадлежности к полу как биологической категории);

пол (sex) как социальная категория — предназначение от рождения, основанное на типе гениталий;

половая (sex-gender) идентичность — осознание себя как представителя данного пола, ощущение своего женского или мужского тела, осознание своей принадлежности к полу в социальном контексте;

пол (gender) как процесс — обучение, научение, принятие роли, овладение поведенческими действиями, уже усвоенными в качестве соответствующих (или несоответствующих — в случае бунта или неприятия) определенному гендерному статусу, «осознание пола как социальной категории» человеком, принадлежащим к данному полу как к биологической категории;

пол (gender) как статус и структура — гендерный статус индивида как часть общественной структуры предписанных отношений между полами, особенно структуры господства и подчинения, а также разделения домашнего и оплачиваемого труда по гендерному признаку».

Выделив эти компоненты в понятии гендер, Дж. Лорбер указывает, что при любых исследованиях пола необходимо определять, какие именно из его компонентов исследуются. Помимо указанного комплексного характера понятия гендер Дж. Лорбер указывает на переплетение ген-дерной, расовой и классовой принадлежности, образующих основные структуры социальной стратификации, а, значит, и структуры распределения власти, престижа, собственности, доступа к ресурсам.

Кроме того, ряд представительниц культурного феминизма, таких, как Донна Харауэй, Джудит Батлер и др. указывают на противоречивый характер гендерных категорий, на разрыв между «сексуализированными телами и культурно сконструированными тендерами». Они указывают на неподдающийся фиксации, изменчивый и текучий характер категории гендера.

#записки_неизвестной
Женщин с детства учат видеть грязь и всяческий мусор, одновременно заставляя испытывать от этого дискомфорт. То есть когда ты оказываешься в очень грязной квартире, твоё первое побуждение - схватить тряпку и начать убираться. Тем не менее можно провести с собой работу и это желание подавить. С собственным домом, увы, проделать такое уже не получается, особенно если ты живёшь в семье и воспитываешь детей. То, что "ребёнок не должен расти в грязи", впечатано, по-моему, прямо в стволовые клетки спинного мозга. А у мужчин все наоборот. Если в холостом состоянии они ещё способны поддерживать дома хоть какую-то видимость порядка, то в семейном эта способность у них напрочь атрофируется. Более того, мужик постепенно утрачивает и навыки заботы о себе, которые ему просто необходимы для выживания. Таким образом, для некоторых мужчин (оставим тут какую-то лазейку для самых продвинутых) брак становится прямым путем к бытовой, социальной и умственной деградации.

Нам нужно будущее, основанное на возобновляемой энергии, — замена господствующей в XXI веке парадигмы эпохи антропоцена. Для этого потребуется не просто переход на возобновляемую энергию, но целая социально-экономическая революция. Чтобы эру антропоцена сменила эра устойчивости, нам следует изменить капиталистические отношения производства, составляющие основу капиталоцена. Более того, и нынешний период патриархата должен уступить место новым социоэкономическим отношениям, новым гендерным отношениям (между мужчинами, женщинами, бисексуальными и трансгендерными людьми) и экологической этике партнерства друг с другом и с планетой.

Все отношения между экологией, производством, воспроизводством и сознанием должны быть преобразованы. Это преобразование и составит глобальную экологическую революцию, которая приведет нас к устойчивому миру. Это решит проблемы, существующие на пересечении следующих трех уровней:

1) производство и экология;
2) человеческое и природное воспроизводство;
3) сознание.

Проблемы на пересечении капиталистического производства и экологии включают глобальное исчерпание ресурсов и загрязнение. К ним относятся ядерная война и аварии на ядерных электростанциях, угрожающие всей Земле онкогенным загрязнением. Сжигание ископаемого горючего ради индустриального производства увеличивает количество углекислого газа в атмосфере. Уничтожение тропических дождевых лесов ради пастбищ и полей замедляет превращение двуокиси углерода в кислород в ходе фотосинтеза. Итогом становится глобальное потепление и таяние полярных льдов. Парниковый эффект меняет погодные условия, что влияет на сельское хозяйство, рыбную ловлю и экологию локальной среды обитания.

Неразлагаемый промышленный пластик отравляет почву и океан. Производство хлорфторуглеродов для холодильников и упаковочного пенопласта угрожает защитному озоновому слою Земли. Токсичные отходы химической индустрии попадают в запасы грунтовых вод, что опасно для здоровья людей. Кислотные дожди из-за промышленности, сжигающей уголь, пересекают границы государств, повышают кислотность озер и вредят лесам. Разрушение ареалов обитания из-за промышленной экспансии угрожает сотням биологических видов по всей планете.


Кэролин Мёрчант
Антропоцен и гуманитарные науки [От эпохи изменений климата к новой эре устойчивости]

И снова новости страны победившего феминизма…

Женщины-учёные получают сексуальные сообщения и фотографии половых органов

С тех пор как Хильде Гунн Слоттемо стала заместителем председателя профсоюза учёных «Forskerforbundet», её Messenger постоянно заполняется флиртующими и сексуализированными сообщениями от незнакомых мужчин. И она далеко не единственная женщина в академической среде, сталкивающаяся с подобным вниманием.

За чуть больше года Слоттемо практически ежедневно получала сообщения от мужчин, пытавшихся познакомиться с ней через соцсети. Большинство использовали обычные профили — с настоящими именами и фотографиями.

По её словам, количество сообщений резко увеличилось после того, как она заняла руководящую должность в профсоюзе.

15 мая женщина не выдержала и опубликовала пост в Facebook, где попросила мужчин прекратить писать ей и ясно дала понять, что не заинтересована в таком внимании.

Климатолог NTNU (Норвежский университет технических и естественных наук) и NILU (Норвежский независимый институт исследований климата и окружающей среды) Хелене Мури также постоянно сталкивается с нападками в интернете.

Из-за ненависти и сексуализированных сообщений она полностью отказалась от социальных сетей.

— Я получала огромное количество ненависти и оскорблений и не хотела получать сообщения от незнакомых мужчин. Когда мне прислали первое фото полового органа, этого было достаточно, — говорит она.

По словам Мури, романтическое знакомство в интернете само по себе не проблема, но не тогда, когда люди пишут на профессиональный рабочий профиль.

Угрозы изнасилованием и убийством

Отказ от соцсетей не решил проблему. Поскольку с учёной всё ещё можно связаться по электронной почте, телефону и через комментарии, она продолжает получать угрозы и оскорбления.

— В одном комментарии написали, что меня нужно изнасиловать. Я также получаю угрозы убийством, избиением и теории заговора о том, что я создаю облака и отравляю людей, — рассказывает Мури.

Особенно её раздражают комментарии, связанные с полом.

— Мне пишут, что я должна работать в детском саду или быть медсестрой, а не заниматься исследованиями климата.

Мужчины-коллеги почти не столкнулись с критикой

Ранее СМИ уже писали о травле, с которой сталкивалась Мури из-за своей работы в сфере климатических исследований. Тогда она начала подозревать, что часть агрессии связана именно с тем, что она женщина.

Позже это подтвердилось.

— Мы с несколькими мужчинами-коллегами написали совместную статью в газету. Я спросила их, получили ли они какую-либо реакцию. Они ответили: «Нет, вообще ничего». А у меня в почте уже лежали отвратительные письма, где нападали именно потому, что я женщина, — рассказывает она.

Однажды учёная даже получила сообщение:

«Тебе стоит оглядываться по сторонам, когда сегодня вечером будешь идти домой от автобуса».

После этого она решила не ехать на автобусе.

Теперь она всегда сообщает близким, когда выходит и когда возвращается домой.

24 сообщения за две недели

Хильде Гунн Слоттемо подсчитала, что только за первые две недели мая ей написали 24 незнакомых мужчины.

По её словам, сообщения обычно делятся на три типа:

Простые «привет» и попытки познакомиться.
Навязчивые сексуализированные сообщения:
«Хочешь поболтать, красотка?»
«Ты красивая. Что делаешь сегодня вечером?»
«Может, встретимся?»
Фотографии половых органов и снимки полуобнажённых мужчин.

Некоторые мужчины, по её словам, не останавливаются даже после пяти-шести сообщений без ответа.

После публикации поста в Facebook она столкнулась с другой реакцией: люди начали спрашивать:

почему её профиль открыт,
почему она принимает запросы в друзья,
зачем у неё красивая фотография профиля.

Однако Слоттемо считает, что внимание направлено не туда, куда нужно.

— Проблема в мужчинах, которые отправляют вульгарные сообщения и не останавливаются. Ответственность лежит на них, а не на мне, — говорит она.

«Тролли лопаются на солнце»

Профессор и глава организации «Akademikerne» Лисе Рандеберг считает, что о подобных ситуациях нужно говорить открыто.

#однафеминисткасказала

чем больше я читаю всякого психологического, тем сильнее убеждаюсь в том, что нам нужно, как минимум, отдельное радфем-направление внутри психологии, максимально очищенное от мужицких тейков, теорий и подходов. потому что 90% (побуду снисходительной) женских проблем — это прямое следствие ЖГС и патриархата, решать которые сейчас предлагается патриархатными же методами

на групповых всяких штуках это особенно заметно. каждую первую хочется обнять, рыдать и орать: «милая, с тобой все нормально, ты не одна такая, тебе не нужны миллиард видов АД и часы терапий-расстановок-работы-над-собой, тебе нужен радикальный феминизм» (я щас не обесцениваю эти форматы психологической помощи, но, имхо, они часто исходят из ложных предпосылок, уводя внимание от корневой причины или вообще годами имитируя борьбу с проблемами таким вот социально приемлемым способом)

Выступление психолога аспирантки Института клинической психологии и психотерапии Технического университета Дрездена М. Нойфельд было названо «Маскулинность и ущерб, причиняемый алкоголем».

Прежде всего М. Нойфельд отметила внушительные размеры ущерба, наносимого злоупотреблением алкоголя. Так, например, по данным Всемирной организации здравоохранения, в мире в результате вредного употребления алкоголя ежегодно умирают 3,3 млн человек, что составляет 5,9 % всех случаев смерти. Вредное употребление алкоголя является причинным фактором более чем 200 нарушений здоровья, связанных с болезнями и травмами. 5,1 % общего глобального бремени болезней и травм обусловлено алкоголем.
Помимо этого, вредное употребление алкоголя наносит значительный социальный и экономический ущерб отдельным людям и обществу в целом. Алкогольная ситуация в России оценивается экспертами как национальная катастрофа.

Для того чтобы понять, почему множество людей, и прежде всего мужчин, подвергают себя алкогольной зависимости, М. Нойфельд предложила рассмотреть данное явление сквозь призму концепта гегемонной маскулинности. Под гегемонной маскулинностью понимаются те или иные социальные практики, призванные гарантировать доминантную социальную позицию мужчин и подчиненную позицию не-мужчин. В контексте теории гегемонной маскулинности потребление алкоголя может быть рассмотрено как средство для воспроизводства/стабилизации (гегемонной) маскулинности по отношению к другим мужчинам.

Известный немецкий ученый Р. Шмитт провел своеобразный метафорический анализ, в рамках которого осуществил и проанализировал глубинные интервью мужчин, лечащихся от синдрома алкогольной зависимости в клиниках Германии. В результате автор пришел к выводу о том, что в самоинсценировке, адресованной другим мужчинам, потребление алкоголя трактуется как «мощность» («Leistung»), т. е. показатель того, сколько мужчина сумел «осилить»; потребление алкоголя облегчает физическую инсценировку власти через угрозу применения насилия или же само применение насилия; состояние опьянения/дурмана предоставляет возможность испытать гегемонную маскулинность в качестве фантазии величия и ощущения неуязвимости.

Исследования самой М. Нойфельд, проводившиеся в рамках данной методологии на территории Российской Федерации, подтвердили и углубили приведенные выше выводы. Помимо того что интервьюируемые респонденты воспроизводили то же представление об алкоголе как средстве осуществления власти над женщинами и «маргинальными» мужчинами, их развернутые ответы содержали неартикули-рованные представления о том, что женский алкоголизм неприемлем и опасен, в то время как для мужчины употребление алкоголя и даже злоупотребление им представляет допустимую норму. Поэтому докладчиком был сделан вывод о том, что в русской культуре «пить» — непроизнесенная норма поведения мужчин («Ну что ты не мужик, что ли?..»). В то время как потребление алкоголя женщинами карается общественным осуждением.


Хитрук Екатерина Борисовна
«Мужской вопрос» в XXI В. : развитие комплексного подхода к изучению маскулинности

Антрополог Донна Харауэй однажды написала: “Существа не предшествуют своим отношениям”. И как показывают эти примеры, отношения между ученым и предметом его исследования – важная переменная.


Кристин Уэбб
Высокомерная обезьяна
Миф о человеческой исключительности и его значение

Сама идея стороннего, невовлеченного научного наблюдателя имеет долгую историю – тесно переплетенную с историей культа человеческой исключительности. В ее основе лежит современный постулат, согласно которому устранение “я” из исследований освобождает знание от налета субъективности и делает чисто объективным.

Однако, как указывает британский философ Мэри Миджли, поддержание дистанции – не то же самое, что призыв к объективности. Как она объясняет в своей статье 2001 года, опубликованной в Nature, “объективность” означает непредвзятость и беспристрастность. Отстраненность же не обязательно помогает их добиться. Напротив, реагирование на других без эмоций создает иной тип предвзятости: отношение к другим “как к безжизненным объектам, а не субъектам”. Иными словами, происходит смешение “объективности” с “объектификацией”.

Убеждение, что нам следует рассматривать все, что мы изучаем, как бездушный объект (мы с коллегами называем это “запретом на эмпатию”), надолго пережило картезианские и бихевиористские идеологии, из которых выросло. Но те, кто нарушает этот запрет, реагируя на другие виды как на одушевленные личности, вступающие в некие отношения, не мешают своему исследованию, не делают его менее содержательным или строгим. Напротив, их эмпатия позволяет животным вести себя свободно, что приоткрывает уникальное, бесценное окошко в их жизнь.

“Рассматривая детей просто как бессознательные физические объекты, вряд ли можно сделать компетентные наблюдения”, – пишет Миджли. Она признает, что не существует совершенно нейтральной точки зрения, с которой можно переживать и описывать окружающий мир, поэтому истинной объективности добиться невозможно. Однако она настаивает: “Для того чтобы справиться с этим затруднением, нам нужно искать очевидные источники предвзятости, а не подавлять свои естественные реакции вообще”.

Вот почему исследователи, изучающие человеческих детей, обычно выделяют время на то, чтобы установить доверительные отношения с испытуемыми перед экспериментом. Аналогичным образом в этнографии полевые исследования опираются на эмпатические связи ученого с информантами и изучаемыми культурами. Почему то же не должно относиться к исследованиям других живых существ? Это еще одно самосбывающееся пророчество: относясь к другим видам как к вещам, мы ограничиваем свое понимание их. По словам философа Стэнли Кавелла: “То, чего мы не знаем, составляет не наше невежество, а наше отчуждение”.

Джеффри Моджил – нейрофизиолог, изучающий восприятие боли в Университете Макгилла. Однажды он и его коллеги получили поразительный результат: крысы и мыши вели себя по‐разному в зависимости от того, кто проводил эксперимент – мужчина или женщина. Прежде этот феномен оставался своего рода табу. “На конференциях ученые перешептывались, что их подопытные грызуны как будто осознают их присутствие и это может влиять на результаты экспериментов, – поведал Моджил в одном интервью, – но до сих пор этого не удавалось продемонстрировать напрямую”.

Когда команда Моджила заново проанализировала свои прошлые опыты, выяснилось, что мыши постоянно выказывали более высокий болевой порог, когда экспериментатор был мужчиной, чем в случае с женщинами (оказывается, лабораторные грызуны переживают больший стресс, когда чуют запах мужчины, а стрессовая реакция снижает их чувствительность к боли).

В биомедицинских исследованиях ученые стремятся держать средовые переменные под строгим контролем, и тем не менее (отчасти в силу запрета на эмпатию) под этот контроль обычно не подпадают определенные аспекты отношений между человеком и животным, такие как пол экспериментатора. А игнорирование этой переменной, как показали Моджил и его коллеги, может быть главной причиной невоспроизводимости результатов, полученных в опытах на животных, что влечет за собой важные следствия для всех видов физиологических и поведенческих исследований. И действительно, одно исследование 2022 года показало, что кетамин эффективнее как антидепрессант в экспериментах на мышах, когда их проводят мужчины.

Иронию, лежащую в основе чувств, использует в своей стратегии осуждения жесткого патриархального порядка, обрекающего женщин на вечное подчинение, Изабель (Белль) де Шарьер (1740 - 1805). Она в подробностях описывает банальные ситуации. Как и многие коллеги этой писательницы, она посвящает себя пристальному изучению мелочей – румянца, вздохов, жестов, слов, шорохов – всего того, что скрывает недоступную истину: «Все эти пустяки скучны, но впечатление от них настолько сильное, что его невозможно передать». Не стремясь произвести эффект, она показывает, как устроено общество и как оно манипулирует чувствами, просто переводя взгляд, улавливает комизм обыденной реальности: то, что второстепенно, почти всегда оказывается самым важным.

Обладая талантом, сравнимым с даром ее современницы Джейн Остин, мадам де Шарьер использует все условности романного жанра: пишет о несчастной любви или потерянной репутации, о наивных молодых сиротах и вдовах, но эти условности постоянно подвергаются сомнению и уничтожаются скептической мыслью: причина несчастья чувствительных женщин – рассудительные мужчины, воплощающие требования общества. Возлюбленные куда-то исчезают, а ум не приносит счастья. Добродетель в конечном счете оказывается пустым звуком – она нужна лишь для того, чтобы девушка могла выйти замуж.

Монастырское образование и знатное происхождение ничему не служат: молодая аристократка Жюли, сбежавшая из отцовского замка, чтобы выйти замуж за простолюдина, заполняет канаву, через которую ей надо перебраться, портретами предков: «Дед был брошен в грязь, и так как одного оказалось недостаточно, за ним последовали второй и третий… Жюли и не подозревала, что пращуры могут принести такую пользу» («Дворянин»). Искусство романа само по себе есть не что иное, как огромная ложь, претендующая на то, чтобы «воспламенять, возвышать и облагораживать читателей».

И Изабель де Шарьер открыто пародирует сентиментальную моду, сочиняя историю «Три женщины» – многоголосное повествование, в которое вводятся побочные истории, рассказываемые от лица мужчины и женщины. Героини романа нетрадиционны – как писательница иронично отмечала в письме Генриетте Л'Арди в 1794 году, это «шлюха, мошенница и ханжа». Никаких хеппи-эндов: Изабель де Шарьер не питает надежд изменить общество, а мечтает лишь показать жестокость его основ, в том числе «браков по расчету», заключавшихся ради денег или титула: она по собственному опыту знает, что женщина должна вести себя и даже думать о себе с оглядкой на несправедливость предрассудков, но сохранять при этом чистоту совести. Шарьер играет на этих противоречиях, мечтая о раскрепощении женщин и даже об установлении матриархального порядка, идеи которого излагает в «Письмах из Лозанны».

Не веря в великие мифы – скорее в любовь, побежденную тяжестью повседневной жизни и слабостью мужчин, – она полагает супружескую жизнь смесью соблюдения приличий, благодарности, скуки и уважения: «Муж, которого убивают извечные домашние невзгоды, жена, гибнущая из‑за своей чувствительности и тягот семейной жизни» («Письма госпожи Хенли», 1785).


Сабин Мельхиор-Бонне
Женский смех. История власти

В июле 2022 года метаанализ исследований о связи серотонина и депрессии разлетелся по медиа – от CNN и ScienceDaily до The Guardian и дальше, – а заголовки возвещали в ключе: «Решающий удар по серотониновой теории депрессии». Утром того же дня одна знакомая, с которой мы едва общаемся, написала мне: неужели нас «поимели»? Трудно понять, почему это отрезвление пришло столь поздно. «Химия мозга» как объяснение едва стояло на ногах с самого начала XXI века. По анализам метаболитов в организме не находили разницы в уровнях серотонина между людьми с депрессией, без нее и теми, кто принимает антидепрессанты. Когда сомнения в нейромедиаторной теории окрепли, индустрия довольно цинично стала отрицать, что вообще на нее опиралась. Психиатр Рональд Пайс, много лет прослуживший редактором Psychiatric Times, делал такие заявления не раз – в 2011‐м и снова в 2019‐м, хотя тот же журнал прежде охотно продвигал идею «химического дисбаланса».

Пайс с одобрением цитировал реплику о серотонине как о «школьной влюбленности психиатрии».
Он также намекал, что вина за ложное продвижение теории «химического дисбаланса» лежит на врачах общей практики, которые и выписывают большинству пациентов антидепрессанты (что само по себе проблема). Будто бы терапевты получают сведения о лекарствах не из материалов, которые в основном пишут психиатры, находящиеся на гонорарах у фармкомпаний, а из таро и досок для спиритических сеансов.

Отчасти благодаря тому, что «химическую» теорию мозга сместили, в психиатрической литературе стало заметно больше разговоров о многоаспектном подходе к душевной боли: физическом, социальном, психологическом. На деле же у нас по‐прежнему чек‐лист по Андреасен и пятнадцать – двадцать минут приема. Большинство пациентов не могут позволить себе психотерапию. У тех, кто все же ходит к «разговаривающему» терапевту, почти нет связки между этим процессом и работой врача, выписывающего рецепты. Первый может докопаться до травмы или системной поломки (мне известна одна из таких историй о женщине, которая жила в абьюзивном браке), второй просто выдает таблетки (в том случае это был «Прозак»).


Антонетта Сюзанна Паола
Убийство по назначению врача
Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения: от «морального лечения» Пинеля к газовым камерам Зонненштайна

Долгое время атипики, как прежде и флуоксетин, хвастались минимумом побочных эффектов. Слоган «Сероквеля» был: «Отлично приняли!» В одной рекламе эти слова разрезают лицо темноволосой женщины с густыми бровями: она спокойно улыбается, прижимая к себе светловолосого мальчика. Главным маркетинговым доводом атипиков была их переносимость по сравнению с ранними нейролептиками вроде фенотиазинов. Те вызывают тики и состояние, по сути, паркинсонизма при длительном приеме, а побочные эффекты сохраняются даже после отмены.

Поначалу фармкомпании предсказуемо представляли фенотиазины как лекарства «без побочных эффектов». Когда‐то их использовали как пестициды и глистогонные средства. Да, в организме человека механизм действия препарата не такой, как у насекомых, но все же факт остается фактом. The New York Times опубликовала не меньше дюжины восторженных материалов, восхвалявших эти препараты при их выходе на рынок, ни словом не упомянув об их прежней роли – лечении крупного рогатого скота от паразитов. Зимой 1956 года, в год моего рождения, Times приветствовала появление промазина. Заголовок гласил: «Новый препарат провозглашен транквилизатором; 550 пациентов успокоены промазином, в ходе испытаний побочных реакций не отмечено». Первая строка сообщала: «Сегодня объявлено о создании нового препарата для “душевного покоя”». Большинство психиатрических лекарств начинают свою рекламную жизнь именно с такого обещания: прежде надежды не было, а теперь появилась.

У атипиков ярко выраженные побочные эффекты, и это довольно быстро стало очевидно: метаболические (набор веса, диабет, резкий рост уровня холестерина), а также двигательные вроде шаткости походки. Атипики связывают с ранней смертностью у людей с диагнозом «тяжелое» психотическое расстройство. Тем не менее вскоре после выхода на рынок врачи начали назначать их «офф‐лейбл» – то есть не по тем показаниям, для которых они зарегистрированы. Нескольким друзьям моих сыновей лет одиннадцати, например, назначали препараты вроде «Рисперидона» при СДВГ. Ими лечили пожилых пациентов с деменцией, хотя такие назначения резко сокращают продолжительность их жизни. Атипики назначали – и до сих пор назначают – как «лекарство» от бессонницы.

К концу нулевых производители атипиков ощутили, что реальность настигла их. Началась череда исков и штрафов.
В 2007 году Bristol Myers Squibb заплатила 515 миллионов долларов за продвижение «Арипипразола» для детей и людей с деменцией. В 2009 году Eli Lilly выплатила 1,4 миллиарда за навязывание «Оланзапина» при неодобренных показаниях. Компания еще и обучала своих медпредставителей, как опровергать подтвержденные исследования о побочных эффектах. В том же году Pfizer урегулировала крупный иск по поводу «Зипрасидона». А в 2010‐м AstraZeneca заплатила 520 миллионов за незаконный маркетинг «Сероквеля».

<...>

В 1994 году швейцарский реформатор доктор Люк Чомпи выступал на Всемирном конгрессе Ассоциации социальной психиатрии в Гамбурге – встрече, организованной по принципам «триалога» Томасом Боком при участии Доротеи Бук. В своем докладе Чомпи сказал: «Это триумфальное “Десятилетие мозга” с его мощнейшей биологической волной несет столь же сокрушительную опасность – и для больных, и для здоровых, – если не удастся вернуть разнузданную биологию в русло целостного взгляда на человека». Чомпи оказался прав в отношении этой опасности: по причинам, которые он и предполагал, но предвидеть не мог.

В то время «врачеватели безумия», сотрудничавшие с фармкомпаниями, могли зарабатывать сотни тысяч долларов в год и при этом продолжать работать в клиниках. Некоторые получали миллионы. Деньги приходили из акций самих фармпроизводителей или из коммерческих фирм, которые брались проводить клинические испытания. Копилка пополнялась участием в испытаниях, размещением своих имен на статьях, написанных «литературными рабами» из фарминдустрии, гонорарами за выступления от лица компании, приватными исследовательскими грантами, дорогими подарками и поездками. И этих врачей, даже когда они сделали «что‐то не так», словно никто не мог уволить. Один информационный бюллетень под названием Neuropractice в конце 1990‐х сообщал, что доктора обнаружили в своей практике новую «золотую жилу»: «собственные популяции пациентов». Две трети членов рабочей группы по пятому изданию DSM, сильно раздувшей каталог, имели связи с фармацевтическими компаниями.

Прибыли от атипиков выросли до «немыслимых» – так было сказано в одной статье, которая у меня сохранилась. В 2007‐м, через шесть лет после того, как мне назначили «Сероквель», эти препараты принесли 13 миллиардов долларов и составили 5 % всех фармпродаж. Как и антидепрессанты, атипики опирались на теорию нейромедиаторов – на этот раз, главным образом, дофамин. Дофамин, безусловно, играет роль в течении шизофрении, хотя, как и относительно серотонина, доказательства противоречивы. И при этом часть подобных препаратов вовсе не связывается с дофаминовыми рецепторами, тогда как связываются другие.

<...>

#однафеминисткасказала

Женщинам сложно принять концепцию «Критикуя практику (явление), феминизм не осуждает каждую отдельную женщину за ее адаптивное предпочтение», потому что патриархат приучает женщин мыслить ровно наоборот, а поменять парадигму в своей голове сложно.

Мать накричала на ребенка? Она ужасная, плохая, это бросает тень на всю ее личность. Отец не платит алименты или бросил ребенка в аэропорту? Ну, а что такого, оступился, с кем не бывает, наверное есть причины и там была женщина, которая в этом виновата, человек-то он хороший, надо ему помочь.

Свободный выбор мужчины нанести вред другим не бросает тень на его личность, а женщина постоянно оцениваемый объект, а потому критика практики, которую она совершает несвободно или вообще в крайне тяжелых обстоятельствах, воспринимается женщиной как критика ее самой и объявление ее негодной (матерью, феминисткой, сотрудницей, нужное подчеркнуть).

Либертарианские феминистки, равно как и вдохновлявшие их сексологи, считают сексуальные реакции однозначно позитивными и в целом революционными, но если мы посмотрим на то, в каких ситуациях мужчины и женщины могут испытывать оргазм, то этот подход кажется сомнительным. Мужчины могут испытывать оргазм от убийства женщин. Девочки и женщины могут испытывать оргазм во время изнасилования и сексуального насилия, а потом они долгие годы страдают от вины и стыда за то, что им «понравилось» то, что с ними случилось. На самом деле, способность тела к физиологическим реакциям может быть не связана с эмоциональным состоянием «удовольствия». Точно так же разум может вызвать сексуальную реакцию в ситуациях, когда слова «радость» и «удовольствие» совершенно неуместны. Многие женщины, вероятно, просыпались от сексуальных снов об изнасиловании, испытывая дискомфорт и стресс при пробуждении. Сексологи и их либертарианские наследницы требуют, чтобы женщины доверились своим чувствам. Женщин призывают освободиться от «комплексов» и назвать свой дискомфорт «удовольствием». Но если мы действительно прислушаемся к нашим чувствам о сексе вместо того, чтобы пересиливать себя из чувства вины и страха, что нас сочтут ханжами, мы можем отделить позитивные чувства от негативных. А негативные чувства связаны с эротизацией подчинения или гетеросексуальным желанием.


Шейла Джеффрис
Гетеросексуальное желание

Моисеева А. A.
Конструирование опыта суррогатного материнства: эмоциональная работа и профессионализация в биографическом нарративе