На древнегреческой керамике прядение изображается занятием, характерным и для хорошей домохозяйки, и для коротающей время в ожидании клиента проститутки. «И секс, и изготовление текстиля были ремеслом проституток», – пишет историк искусства. Аналогичный контраст мы видим в европейском искусстве XVI и XVII столетий. На дорогих картинах наподобие портрета Анны Кодде прядение обозначает ремесло и добродетель. На дешевых же гравюрах оно нередко имеет сексуальный подтекст. Так, на голландской гравюре 1624 года мы видим молодую женщину с большой прялкой (distaff), с куделью под правой рукой, и наполнение прялки придает ей отчетливо фаллоподобную форму. Левая ее рука, поглаживающая волокно, удерживает толстый конец прялки необычайно близко к лицу. Вместо того чтобы вытягивать кудель, женщина будто бы готовится поцеловать свое орудие. Подпись превращает прядение в развернутую сексуальную метафору.
Я длинен, бел – видите? – и нетверд. На самом верху у меня голова, великоватая. Моя повелительница хочет, чтобы я был стоек, и часто берет меня на колени или же укладывает рядом с собой. Она берет меня много раз – да, каждый день, что есть, то есть – в руки. Она подгибает ноги и сует мой верхний конец в одно скверное местечко. И вытаскивает. И снова сует его туда.
Добродетельно это или соблазнительно – решайте сами. Чего бы ни хотел мужчина от женщины, к чему бы ни стремилась женщина, прядение может это изобразить. Эти расхожие образы – и возвышенные, и пикантные – отражают повседневность. Большинство женщин доиндустриальной эпохи пряли всю свою жизнь. Прядение, в отличие от ткачества, крашения или разведения овец, являлось не столько профессиональным делом, сколько распространенным навыком вроде приготовления пищи или уборки помещений. Женщина из бедной семьи могла прясть ради заработка, так же как могла наняться в услужение, но сама возможность выбора возникала вследствие того, что прясть она училась с детства, а спрос на пряжу существовал всегда.
Уже в четырехлетнем возрасте ацтекские девочки знакомились с приспособлениями для прядения. К шести годам девочка начинала прясть сама. Если она ленилась или была нерадива, мать наказывала ее: колола руки шипами, поколачивала палкой или заставляла вдыхать перечный дым. Жестокость наказаний отражала ту важность, которая придавалась ремеслу. Ацтекским женщинам приходилось, помимо лубяного волокна, для нужд семьи изготавливать огромное количество хлопчатобумажной пряжи – на уплату дани правителям империи. Так, каждые полгода пять городов покоренной ацтеками области Цикоак отсылали в качестве налога 16 000 белых накидок, расшитых по краю красным, синим, зеленым и желтым, и столь же впечатляющее количество предметов нижнего белья, большеразмерных белых накидок и предметов женской одежды. «Чтобы справляться с огромными требованиями уплаты дани одеждой, приходилось с бешеной скоростью работать одновременно прядильщицам нескольких поколений внутри семьи», – отмечает историк текстиля.
И ацтекские матери, и сироты из флорентийского Воспитательного дома (Ospedale degli Innocenti), и вдовы Южной Индии, и провинциальные англичанки георгианской эпохи всю жизнь пряли, особенно после того как водяное колесо освободило их от необходимости размалывать зерно вручную. Женщины доиндустриальной эпохи постоянно пряли, поскольку изготовление ткани – для уплаты налогов, на продажу, для домашнего употребления и так далее – требовало огромного количества пряжи. Это теперь пряжа просто есть, и мы не особо беспокоимся, откуда она берется; раньше было не так.