Метажурнал

Дайджест новостей поэзии

Вышли новые номера "Волги", "Звезды", "Нового журнала". Обновились "Волны".

Выбранные публикации: Денис Крюков ("Новый журнал"), Елизавета Макаревич ("Полутона").

Книги: Дмитрий Веденяпин, Соня Дубровская, Анастасия Ушакова, Илья Манякин, Кейт Дурбин, Глеб Морев «Осип Мандельштам в двадцатые-тридцатые годы».

Статьи и интервью: Юбилейное интервью Кушнера. Рецензии в "Волге": Алексея Порвина на книгу Петра Содоловского (Разумова) , Бориса Кутенкова на сборник статей Марии Степановой, Антона Васецкого на книгу Анны Гедымин и Евгении Либерман на книгу Насти Верховенцевой. В Prosodia - Аликевич (да я знаю) об Андрее Чемоданове. В "Воплях": Антон Азаренков об "Ангеле Реймса" Ольги Седаковой. Ольга Богданова о брате Бурлюка - Николае Бурлюке и его поэзии. Мохаммади Захра о тюремной поэзии Ирана. Тимур Селиванов о том, зачем читать плохие стихи. Интервью с Ларисой Миллер. Стенограмма зум-презентации книги Анны Горенко "Королевская шкура шмеля".

Подкасты: Лев Оборин беседует с Марией Гельфонд о стихотворении Семена Липкина "Имена". "На кухне" с Ильей Данишевским. Денис Ларионов и Денис Маслаков говорят с филологом Татьяной Венедиктовой о литературной гаптике. Скоро: В Москве презентуют фильм «Надень своё лучшее платье» о трёх поэтессах: Дане Курской, Лере Манович и Лете Югай 🤷‍♂️. Разговор о поэзии Ланы Ленковой. Алина Витухновская у Геннадия Чернова.

Мария Степанова и Егана Джаббарова вошли в лонг-лист одной из главных американских литературных премий National Book Award в категории переводной литературы.

Умер Андрей Новиков-Ланской, запомнившийся нам тем, что заявил, будто стихотворением "Моя вагина" Галя Рымбу "закрывает перед собой калитку в привилегированное общество".

Дайджест поэтических мероприятий от Кирилла Хвостенко.

Реклама курсов и школ поэзии больше не будет попадать в дайджест, кому они нужны - читайте "Схрон".

Что-то важное упустили? Напишите в комментариях.

#дайджест_новостей_поэзии@metajournal

Михаил Сон

* * *

сходил бы лучше на оргию
говорит сыну мать
не оторвать от мобильного
не уберечь
прадед твой ходил на оргию
через лес
отгоняя волков трещоткой
их вой превращался в речь
и в тех неловких паузах
при смене партнеров
когда едва
не затихает процесс
он слышал их вкрадчивые слова

хор пионеров: на оргию на оргию
мы все хотим на оргию
лети наша песня крылатая песня
на оргию

твой дед ездил на оргию за район
а потом за область
он был хорош
один большой писатель
трогал его за сосок
и звеня медалями генерал
его в губы алые целовал

хор бардов: и когда догорит костёр
мы спустимся с этих гор
и пойдем на оргию дружную оргию

я про нас с отцом уже и не говорю
не в коня тот корм
твоя сестра хоть смотрела порно
с гермионой и старшим малфоем
это конечно не гаечка
разве можно забыть
не пойму почему
вы не хотите жить

хор института национальной памяти:
мы помним гаечку гаечку гаечку
в короткой маечке маечке маечке

почему вы не читаете
не работаете не пьёте не трахаетесь
вообще ничего
сын что-то отвечает ей на своём
мать глядит на него
и думает нам пизда
впрочем
мы это знали всегда

Источник: страница автора в Фейсбуке
#выбор_Дмитрия_Кузьмина

Мир, в котором катастрофа постепенно становится обыденным положением вещей, порождает поэтическое высказывание определённой модальности. Можно назвать его постироническим, но важно и то, что в фокусе внимания при этом оказывается именно общий крах миропорядка — к которому невозможно выработать однозначное отношение. Стихотворение украинского русскоязычного поэта Михаила Сона — яркий и точный образец такого высказывания. Распространённая претензия старших поколений к младшему (архетипическая, но наложенная на реальную свежую социологию, показывающую падение интереса к сексу) выражена здесь в гипертрофированных абсурдистских тонах, так что местами может даже показаться, что автор шутит. Каждому из трёх фигурирующих в тексте старших поколений придана институциональная поддержка в виде хора, фиксирующая надперсональный уровень консенсуса — в том числе и привязками к массовой культуре соответствующей эпохи. Финальный пуант — «мы это знали всегда» — возвращает нас к памяти о том, что взгляд на новое поколение как репрезентантов деградации и упадка ничем не нов и зафиксирован впервые ещё в древневавилонской клинописи. Особый интерес представляет строка «сын что-то отвечает ей на своём» — естественным образом указывающая на то, что у нового поколения свой язык, который старшим невнятен. Соблазнительно, однако, увидеть здесь подхват из первого строфоида, в котором волчий вой превращается в речь, проступающую в сознании персонажа в некоторый лиминальный момент (это сильный образ, но он как бы повисает в воздухе, если не связать его с чем-то ещё): и в начале, и в конце текста — есть какая-то другая речь, отличная от поддержанного разнообразными хорами голоса матери, и за этой другой речью — необъяснимая сила.

#комментарий_Дмитрия_Кузьмина

22 сентября в 18:00 по Парижу на зум-площадке Метажурнала состоится стрим, посвящённый циклу рассказов Софьи Сурковой "Вымышленные биографии" (авторское чтение, обсуждение).
Участники: Софья Суркова, Милена Степанян, Улад Клавкин, Яна Маркова, Катя Морозова, Илья Данишевский, Дмитрий Кузьмин, Юлия Подлубнова, Кирилл Азёрный.
Присоединяйтесь!

Я долго думал, почему большая часть стихотворений Метажурнала оставляет у меня такое гнетущее чувство. Неужели дело в том, что я не люблю стихи? Или в том, что я недостаточно открыт к другим системам письма? Да вроде ни то, ни другое — какой-то системой письма меня (как и любого академического исследователя современной поэзии) удивить сложно. А по поводу любви к стихам — так вот листаешь ленту, и нет-нет, да попадается маленькое чудо вроде выбранного стихотворения Григория Стариковского. И ради таких маленьких чудес хочется жить, а вместе с тем писать, что, впрочем, одно и то же.

А дело всё, как мне кажется, в аффекте. В стихотворении Стариковского его нет. Это текст, который не пытается задеть какую-то болезненную для лит. сообщества тему, не пытается вызвать непосредственную реакцию, выдавая себя за то, чем он не является. Здесь нет травмы (во всяком случае, она не на поверхности), нет ресентимента.

Регистр стихотворения — максимально сглаженный, а содержание его — универсально: лес, закат, "раскалённое" красное небо, колокольчики, голубица... Строчка за строчкой мы "скользим" по тексту, как скользит взгляд человека, жадно пытающегося запомнить всё, что видит и чувствует в данный момент. Мы сами становимся этим человеком. Вот тонкие, как струны, деревья (видимо, осень), вот небо и зарево облаков, вот известняк под ногами, язычки колокольчиков. Взгляд выхватывает то, что всего через несколько минут уже будет неразличимой тенью.

Наконец, само зрение в этих условиях истончается и застывает причудливой извилистой линией — хрупкой проволокой движения глаз.

Так, вместо аффекта, который должен непосредственно что-то вызвать в читателе, как-то отделить его от других, вовлекая его в конкретное эмоциональное сообщество, стихотворение Стариковского позволяет читающему как бы "кожей", телесно, прожить сам опыт поэтического высказывания. Причём прожить без необходимости считывать цитаты или искать ключ, — пользуясь лишь "подручным" (языковым и телесным) материалом. Как итог, приглашая в себя, приглашая стать собой, это стихотворение, несмотря ни на что, оставляет за читателем возможность и право оставаться безразличным и, не испытывая каких-либо сильных эмоций в процессе чтения, не примыкать к какому бы то ни было сообществу, оставаясь наедине с поэтическим опытом. На мой взгляд, это большая редкость для современной русскоязычной поэзии, и это стоит ценить

#комментарий_Михаила_Бешимова

Григорий Стариковский

* * *

деревья – осевшие, мутные струны,
никто не натянет их, не запустит
тонкую музыку, раскаленное небо
скользит надо мной, как волны,
мне хочется говорить
про тонкие стенки известняка,
зыбкие, как язычки колокольцев.
голубица безмолвствует в удалении,
жасмин расцветает за дверью света,
зрячая хрупкость, ты одна мне нужна,
ты одна застываешь, как проволока.

Источник: личный блог автора

#выбор_Михаила_Бешимова

"На кухне" с Ильей Данишевским
https://www.youtube.com/watch?v=DO6mp3kcS-I

Дэвид Клауд Берман (1967-2019) — американский музыкант, поэт и художник, известный благодаря участию в музыкальной группе Silver Jews, в которой он был единственным постоянным участником, основным вокалистом и написал практически все тексты песен. Он также участвовал во многих других музыкальных проектах и написал две книги.

Этот текст уже публиковался в Метажурнале в 2025 году в переводе Глафиры Солдатовой (https://t.me/metajournal/4114). Теперь мы имеем возможность прочесть оба перевода и оценить особенности каждого.

Перевод Солдатовой - и это заметно с первых строк - максимально близок к оригиналу, в результате чего, например, более органично звучит упоминание об ангелах, которых делают в снегу. Синтаксически английская и русская версии тоже почти идентичны, и это сообщает переводу некоторую скованность и буквальность: "Я показал ему место, где дети делали снежных ангелов".

Кузьмин, не стремясь достичь пословной точности, вводит в текст "словечки", отсутствующие в оригинале: давеча (в окончательной редакции изменено на "вчера"), вроде как - маркеры разговорной речи, имеющие оттенок старомодной простоватости. Аккуратные изменения синтаксиса тоже способствуют упрощению русского текста - переводчик, например, отказывается от деепричастия в начале, заменяя оборот простым предложением: "Мы шли через поле с моим братиком Сетом". Это придаёт стихотворению естественность, свойственную непереводным текстам.

#комментарий_ВБ

Дэвид Берман

СНЕГ

Мы шли через поле с моим братиком Сетом.

Я показал ему ангелов, дети вчера отпечатали их на снегу.
Сам не знаю зачем я сказал ему: это ангельское войско,
расстрелянное и рассеянное, как только высадилось на землю.

Он спросил, кто их застрелил, я сказал, что хозяин фермы.

Мы тогда как раз вышли на озеро, на его ледяную крышу.
Лёд был как будто фотоснимок воды.

Почему, спросил он. Почему он их застрелил.

Я не знал, куда это нас теперь заведёт.

Они оказались на его земле, сказал я ему.

Когда идёт снег, под открытым небом ты вроде как в комнате.

С утра я сказал соседу «привет», он ответил.
Наши голоса повисли рядом в этой новой акустике.
Комната, стены которой осыпаются, взорванные в лоскуты.

Мы вернулись к нашим лопатам и работали молча бок о бок.

Почему же они оказались на его земле, спросил Сет.

(перевод Дмитрия Кузьмина)

источник: 45 номер журнала "Воздух"

#выбор_ВБ

17 сентября в 19:00 по Иерусалиму состоится новый стрим в серии "На кухне".
Илья Данишевский, Евгений Никитин и Кирилл Азёрный обсудят проблемы создания и издания современной русскоязычной прозы в эмиграции.
Присоединяйтесь к обсуждению!

Ficus benghalensis, баньян, или вата, — дерево с воздушными корнями, которые опускаются в землю и становятся новыми стволами. Одно дерево становится рощей. В «Бхагавад-гите» говорится об ашваттхе — священном фикусе — как о символе материального мира: корни вверху, ветви внизу; и кто знает это дерево, знает Веды.
Арамболь — рыбацкая деревня на северном Гоа, с 1960-х — магнит для хиппи, искателей, музыкантов и тех, кто приехал на две недели, а остался на сезон. Индийский штат Гоа вообще устроен как палимпсест: португальские церкви поверх индуистских храмов, трансовые вечеринки поверх рыбацких хижин, ашрамы поверх плантаций специй. Майя-Марина Шереметева не объясняет это — она просто ставит свою героиню в это наложение слоев и позволяет ему работать в полную силу.
В индийской культуре зерно (биджа) — это потенция. В тантре есть понятие «биджа-мантра» — слог, из которого разворачивается всё. Или три гуны: саттва (свет), раджас (страсть), тамас (тьма). Им соответствуют три состояния: бодрствование, сон, глубокий сон. Героиня съедает одно, свет — и «внутри (...) вознеслось дерево». Это и есть неметафорический свет знания, в котором стало понятно, что это дерево внутри — тот самый баньян, который героиня видела снаружи. Второе зерно — страсть, не упомянута, потому что лучше об этом не говорить вслух, пусть вожделение и сон будут нестись наперегонки, вне слов: тем лучше для них обоих. Третье зерно она оставляет «на черный день», потому что оно есть черная тьма, и ее надо повергнуть в глубокий сон, туда, где музыка и воображение Желтой Подводной Лодки непременно побеждают синих злюк. Тьма отражается в надежности приобретенного: тех самых очков как у Джона Леннона — и это самая человеческая деталь во всем стихотворении. Просветление вполне умеет запасаться очками. Только запасливость уже никогда не будет обязательной.

#комментарий_Александра_Маркова

Майя Шереметева

БабА в Арамболе

Я шла через джунгли
было много вопросов
столько сколько листьев на деревьях
с каждым шагом их становилось
всё меньше
и меньше
когда я взошла на гору
остался
только
один

под огромным баньяном
сидел худой аскет-бабА
в круглых как у Джона Леннона очочках
( тут же бегал, прыгал его помощник -
чувак в дредах и с барабаном,
он что-то клянчил, бил в барабан,
обижался, начинал громко петь,
ложился спать, вскакивал, дергал бабУ -
бабА не обращал на него никакого внимания)

бабА дал мне три зернышка
я проглотила одно -
внутри меня вдруг вознеслось дерево
( одно зернышко до сих пор не съела -
оставила на черный день)

я не задала вопроса
но бабА посмотрел на меня
и вдруг сделал две Асаны йоги
и кивнул мне -
я повторила эти две Асаны
в тот же миг вопрос отпал как лист

Обратно я шла в очках Джона Леннона -
разум перестал
беспрерывно бить в барабан

мир летел и переливался:
Oy, Yellow Submarine,
Yellow Submarine,
Yellow Submarine…

Источник: ВК автора
#выбор_Александра_Маркова 

Лестница и ритмический шаг (Tempo и Rubato) Ступенчатый сдвиг влево и вправо заменяет тактовую черту:
Каждый шаг вправо это пауза, задержка дыхания, пауза для отзвука.
Короткие слова (даря, прощение, шепот), подвешенные посередине пустой строки, действуют как долгие ноты (и они светлые, а не чёрные в своей условности) (или ферматы), заставляющие слушателя удерживать внимание на их звучании в пространстве.
Вертикальные разрывы между строками равны длительным паузам (целым паузам в музыке).
Динамика к Pianissimo и Morendo:
Запев (формулировка): Заголовок «Прощение - Ветер» даёт взрывной импульс, за которым идет похожее на фрагмент с пропущенным началом/из-затакта «и ветер». ...и ветер/
Развитие темы: Движение «сквозь древо» сменяется постепенным снижением тональности (даря / снисхождение / прощение).
Каденция и финал: На слове «утихает» смысловой голос завершает свою партию. Дальше остаются только два шумовых звука - (ветер) и (шепот).
В финале видны (и кажется, что слышны, но очень тихо) только скобки:
(ветер) (шепот)
Музыка слова полностью растворяется в естественном шуме (тишине) природы, оставляя читателя в полной акустической и ментальной тишине.

#комментарий_Алёши_Прокопьева

Посвящение «Г. А.» сразу задаёт регистр и координатную сетку. Перед нами прямое продолжение поэтики Айги: работа не столько с самим словом, сколько с пространством вокруг него, где пауза и глухое молчание весят больше, чем звучащий текст.
Но это - переработанная и внутренне пережитая - своя поэтика, собственный голос. Страница у Айги, как мы знаем и любим, просторная, с просветами: это свет или заснеженное поле. У Воробьёва ступенчатая вёрстка и разбросанные по строкам пробелы формируют физическое ощущение движения воздуха. Текст буквально и метафорически разрежен. Слова не выстраиваются в привычные синтаксические цепи, они подвешены в пустоте. Паронимическая графика заставляет читать стихотворение с долгими задержками дыхания, где каждое отступление - пауза для рассеивания звука.
В тексте отчетливо прослеживается параллельное движение двух пластов:
(словесный): Начиная с заголовка Прощение - Ветер, который и есть настоящее начало стихотворения (таким образом, включающее посвящение Г. А. в ткань всего стиха и превращая его в знак и присутствие, в знак присутствия) «прощение - ветер / и ветер / сквозь древо / даря / снисхождение / прощение / благости / утихает / шепот».Чистая сакральная, архаичная формула, лишенная глагольной динамики до самого конца. Архаичное «Древо» вместо «дерева» работает на усиление этого вектора, а кроме того, если считать "т" и "д" глухим и звонким одного звука, то тут ещё и анаграмма;
и (фоновый, глухой): и ветер (ветер) (шепот) (ветер) шепот (ветер) (шепот) (замечу в скобках, что точки над ё здесь всё только бы портили; так что у русской поэзии из-за причуд правил орфографии здесь есть полускрытый ресурс: ставить точки - работает как приём, но и не ставить работает как прием).

Скобки могут быть поняты и как ремарки в партитуре (или эхо). Вместо развития сюжета обозначается физическое присутствие стихии и постепенное угасание. К финалу - скобки ремарки (скобки-ремарки) вытесняют осмысленные слова, остаётся только чистое шуршание звука и графика слова.
Центральное действие стихотворения - растворение. Я рискнул бы даже сказать: стихо-рас-творение (которое можно рассматривать как три равных возможности понимания). Ветер, проходящий «сквозь древо», уподобляется акту отпущения (прощания/прощения) и примирения. Сам процесс прощения равен затиханию/затуханию: движение воздуха проходит через препятствие (ствол, крону), отдаёт «снисхождение» и превращается в шёпот, который в свою очередь тоже утихает.
В финале после мерцания и игры в присутствие-отсутствие остаётся только чередование «(ветер)» «(шепот)» без заглавных букв, без знаков препинания, на грани полного ухода в немоту. Природное (ветер) и со-природное (шепот) - очень тонкая оппозиция. Тонкостей в этом стихотворений и вообще очень много! Поэзия Айги всегда стремилась к той точке, где слово перестаёт быть знаком и становится тишиной, светом или движением ветки. Автор текста удерживает эту грань безупречно: никаких точек в конце, происходит возвращение в чистое природное присутствие (и соприсутствие того, кому этот шепот принадлежит) (разве что скобки, но и те могут рассматриваться как элементы пиктограммы).
Если же смотреть на этот текст как на музыкальную партитуру, графический рисунок перестаёт быть визуальным приёмом и превращается в нотную запись с детальной аранжировкой тишины и затухания. В этой партитуре прописаны два чётких регистра: Солирующий голос (слова без скобок): и ветер / сквозь древо / даря / снисхождение / прощение / благости / утихает / шепот. Этот голос несёт смысловую мелодию, выпевая сакральную лексику.
Побочная партия или инструмент каданса (слова в скобках): (ветер), (шепот). Это партия шумовых эффектов, выполняющая роль педали у рояля или гула медленно затихающих органных труб. Скобки - сурдина, подушечки, войлок: звук внутри них произносится про себя, на грани слышимости.

Дмитрий Воробьёв

Прощение — Ветер

Г. А.


и ветер
сквозь древо
(ветер)
даря
снисхождение
(шепот)
прощение
благости
(ветер)
утихает
шепот
(ветер)
(шепот)

#выбор_Алёши_Прокопьева

Продолжая разговор о преломлении прозаических форм в поэзии, начатый в комментарии к стихотворению Елены Михайлик, сегодня читаем текст Кристины Ришко. Проза о семейной истории, реальной или придуманной, с наплывающими друг на друга событиями и воспоминаниями разных периодов нам знакома, например, “Памяти памяти” Степановой или “Аустерлиц” Зебальда. Ришко решает нетривиальную задачу уплотнения этих приемов до размера стихотворения. Сюжет, даже нелинейно рассказанный, объединяет события в некоторую последовательность во времени, но в нашей памяти события соседствуют по множеству других признаков — цвета и звуки, вкусы и запахи, ландшафты и эмоции, соединяют их множеством ходов, создают многомерное пространство. Плотность стихотворения позволяет создать эквивалент этой нелинейности нашего сознания, в котором рядом могут находиться разделенные по времени события.

Сны, детские воспоминания, или память, разрушенная деменцией, полны пробелов, которые наше сознание не терпит и старается заполнить, часто исходя из близости событий по другим, вневременным, координатам. (LLM-модели, кстати, делают нечто очень похожее, что и приводит к галлюцинациям ИИ). К сожалению, наша история также полна пробелов, возникающих часто в неожиданных местах. Приведу пример из истории моей семьи. Не так давно я узнал, что мой двоюродный дед, сгинувший на Второй мировой, прямо перед войной отсидел пять лет в воркутинских лагерях по 58-й, политической, статье. Старшее поколение семьи дожило до 90-х годов, никогда не было особенно советским и свободно говорило о политике и в застойные времена, и тем более в перестроечные, но никто никогда не упоминал эту отсидку. Мария Степанова в “Памяти памяти” пишет: “Иногда кажется, что прошлое можно любить, только зная наверняка, что оно никогда не вернется”. Пока мы не заполним белые пятна в истории, тем более пока идет кампания по стиранию памяти (по счастью, не везде — остались еще музеи, где палачей называют палачами), фантомы и привидения из прошлого будут постоянно возникать в настоящем, “смещая оси и тектонику”, затягивая нас в провалы, из которых вышли.

#комментарий_Дмитрия_Гуревича

Кристина Ришко

из "ЭЛЕКТРОСВЯЗЬ: ИЗ НАЙДЕННЫХ ДНЕВНИКОВ"

В Новосибирске, разбитое стекло автобуса переливалось трещинами на солнце, как бабушкины драгоценности — янтарные ожерелья, азурит.

Недавно она нашла пыльную мясорубку на шкафу, детали завернуты
в серебристый пакетик, из этой же ткани я вырезала куклам волшебные мантии.
Потом она подняла дуршлаг, из которого вытекала вода, и сказала:
смотри как красиво.

Я размешивала сахар в воде для розовых эустом и гладиолусов,
разбрасывала по кухне обрубки размягших стеблей
— цветы погибают она обычно говорит вместо цветы увяли.

Момент, когда я вспомнила
вкус торта с орехами в голубой коробке, который каждый год мне покупали родители на день рождения,
совпал с моментом, когда
бабушка вспомнила, как звали сестру ее мамы, которую
по слухам в 1927 сдали в детский дом,
и написала фамилию карандашом
на листочке.

Но никто этого не заметил

*

Босиком по горячей влажной земле самым первым холодным августовским утром,
это я накликала холод, мне приснилось пасмурное небо — от земли исходил пар.

Вставная челюсть придает легкости, бабушкина подруга Оля принесла землянику,
влетела в дом в белом платье — «так я люблю его, а он себе другую бабу вместо тебя нашел».
Оля мелко резала лук и плакала.

Сны приходили
непрозрачными палиндромами — по утрам, вспоминая, что мне снилось прошлой ночью, я разворачивала сны с конца и иногда обнаруживала более старый,
который мне сегодня не снился.

У бабушки много друзей: «я любила мерить мамины платья в детстве» — держа рюмку сказала Алла, а потом — «я забываю вещи, целые клоки из своей жизни».

Я просыпалась, разворачивала сны, как конфеты — если

я вспоминаю сны, которые никогда не помнила, однажды
я вспомню сны за все те ночи,
когда мне казалось, что они мне не снились,
но уже невозможно будет определить, откуда

Утром сок нектаринов и деменция, физрук во сне меня отчитывал, бабушка перепутала все свои таблетки.

Алла рассказывала — ночью на запах яблок в их общежитии сходились студенты.

*

Младший брат гладит в моей комнате свои футболки и спрашивает — «а я же теоретически могу стать святым?» — что-то ангельское в гладильной доске, когда она раскрывается
металлическими ножками, как крыльями.

Смещение осей и тектоники
в распространяющейся
поздней декоративной белокаменной резьбе владимиро-суздальских соборов — вырождение.

Судорогой света я лежала на кровати перед распахнутым окном — ночью рухнули платья храма.

(Полный текст: Волны)

#выбор_Дмитрия_Гуревича

Дайджест новостей поэзии

Вышли новые номера "НЛО" и "Интерпоэзии". Обновились "Волны".

Выбранные публикации: Мария Степанова (НЛО), Анастасия Зеленова ("Волны"), Джулиана Спар в разных переводах (Гало), Томми Таберманн в переводе Геннадия Михлина ("Интерпоэзия").

Книги: Алёша Прокопьев, Чжао Лихун, Рейзл Жихлински, Элла Манукова, Борис Поплавский, Алексей Кудряков (пьеса), книга Глеба Шульпякова о Боратынском, антология совр. поэзии, составленная для французов Лилией Газизовой непонятно по какому принципу.

Статьи и интервью: Опрос Метажурнала о поэтических открытиях 2026 г. Кирилл Хвостенко о 10 поэтических книгах 2026 г. Данила Давыдов о сборнике Евгения Стрелкова. Алексей Черников беседует с Борей Кутенковым об эссеистике Цветаевой. Статья Лолиты Агамаловой "Модерн, language poetry и дистилляция утопии". Илья Кукулин "Сатирическая поэзия в роли историософии". Кирилл Ямщиков о двух книгах о переводе - Григория Кружкова и Наталии Азаровой. Рецензия Александра Чанцева на "Большой перевод" Азаровой. Анна Мурашова о сетевых премиях и эволюции статуса онлайн-публикаций. Борис Кутенков о Гандельсмане. Ксения Голубович о Мандельштаме. Ольга Балла об Эдуарде Учарове.

Подкасты: Геннадий Каневский у Геннадия Чернова. Беседа с Дмитрием Веденяпиным. Подкаст "О дивный, тонкий мир" с Михаилом Бордуновским. Запись презентации книги Насти Верховенцевой.

Разное: Прием работ на конкурс хайку им. Арво Метса и конкурс стихопрозы "Лиминаль". Осенняя школа журнала уже не на коленке (офлайн, 20.10 - 1.11). Лекция Кирилла Маркова о литпроцессе (офлайн, 15.09). Слэм + "новые поэты" (офлайн 21.09). Лекция Скидана (офлайн 17.09). Начало сезона "Культурной инициативы".

Кринж но не кринж-кринж: нелепо написанное эссе Степана Соколина об Арише Мистриди. Кулинарно-поэтический сборник "Оладушки стадиз".

Сбор на лечение Ивана Жданова.

Погиб пермский поэт Станислав Богуславский (по-видимому, от атаки БПЛА).

Что-то важное упустили? Напишите в комментариях.

#дайджест_новостей_поэзии@metajournal

Стихотворение Геннадия Каневского пронзительно-эмигрантски-грустное. Эта тоска скрывается и в постоянном мучительном раздвоении: между оставшимся и уехавшим, берегом и лодкой, движением и невозможностью сдвинуться с места. Уже в первой строчке звучит чужой, обвиняющий голос: «как мог ты предать / родину». Этот голос не спорит с лирическим субъектом напрямую, он существует внутри текста как готовая формула общественной (идеологической) вины. Ей противопоставляется вторая часть, где вместо декларации появляются дым, листья, пустые парки, окно, закатный свет. Политическое высказывание превращается в телесное переживание утраты.

Ключевая метафора для текста - «лодка-тебя». Лирического субъекта одновременно удерживает течение и он же идёт по берегу. Это логически невозможно, но именно такая невозможность точнее всего передаёт состояние человека в эмиграции: тело уже здесь, а мысленно, по ощущениям ты всё ещё там. Переносы строк постоянно задерживают фразу, она как табачный дым, который «табанит против теченья». Синтаксис с точкой и паузами в середине строки как будто сопротивляется движению, а текст получается не столько об отъезде, сколько о невозможности уехать до конца.

#комментарий_Нины_Александровой

Геннадий Каневский

* * *

«как мог ты предать
родину, покинув её
в годину бедствий, как могли
сделать это же тысячи до тебя,
чувствуя приближающийся
лязг челюстей?»
там уже осень и жгут
листья в парках пустых, как жгли
до того. дым табачный, табанящий
против теченья, удерживает с трудом
лодку-тебя на одном
месте, и одновременно
ты идёшь по берегу, оглядываясь
на каждом шагу: может, ещё мелькнёт
силуэт, или глаз поймает
луч закатного солнца, отражённый
одним из окон.

Источник: личный блог автора

#выбор_Нины_Александровой

Вячеслав Попов

* * *

Я жду давно, безнадежно, не зная ни города, ни языка.
Я на пальцах объясняю, что мне нужно подлить еще чаю.
Мне подливают из черного чайника коричневого кипятка.
Меня о чем-то спрашивают. Не отвечаю.
Все глубже втягиваю голову в ворот горбатого пуховика.
Они перестали разговаривать и смеяться.
Они посматривают на меня и ждут.
Чай остывает. Я ем глазами сухое мясо
дерева, перекрученного, как жгут.
Где-то была скала. На скале — сосна. Из сосны сочилась смола.
Сосна вращалась вокруг оси своего ствола.
Становилась вихревой спиралью, на себя опиралась. Сосна устала,
рухнула, умерла. Обрела четыре ноги и четыре угла.
Стала поверхностью стола,
слишком хорошего для забегаловки в двух шагах от вокзала.

Источник: из будущей подборки для «несовременника»

#выбор_Вячеслава_Глазырина

Пространство в стихотворении Вячеслава Попова – пограничное, мерцающее; время сжато в точку, лучи от которой исходят во все стороны: к прошлому, настоящему, будущему и всем другим возможным вариациям времени, какие мы только можем представить. Оно где-то на границе между сном и явью. В книге «Культура и взрыв» Лотман писал: «Сон – язык для одного человека». Это как раз то, что роднит сон и поэзию: язык, на котором пишет поэт, знает только он сам. То, что работает для его учителя, не работает для него; те приемы, которые являют поэзию у его предшественников и современников, не работают у него. Никто ему не поможет. Из этого абсолютного отчаяния может родиться абсолютная поэзия.

Где-то была скала. На скале – сосна. Из сосны сочилась смола.
Сосна вращалась вокруг оси своего ствола.
Становилась вихревой спиралью, на себя опиралась. Сосна устала,
рухнула, умерла.

Герой стихотворения Попова тотально одинок и потерян: вокруг него говорят на незнакомом языке, он в незнакомом городе. Он знает – его ожидание безнадежно. На одном из уровней этот текст следует рассмотреть как обретение поэтом своего языка. Что сделать, чтобы стихотворение стало большим, чем сумма слов? Ответ приходится искать всю жизнь.

Текст Вячеслава Попова входит в парадигму произведений о пересечении черты. Этот один из древнейших мотивов в мировой литературе, и, конечно, в русской поэзии он имеет богатую традицию. Например, мне на память в первую очередь пришли «Слово о полку Игореве», «Сегодня ночью, не солгу» Мандельштама, «По эту сторону таинственной черты» Кушнера, «И дверь впотьмах привычную толкнул» Чухонцева, «Портрет отца» Жданова – можно продолжать очень долго. Мне кажется, стихотворение Вячеслава Попова убедительно смотрится в этом ряду.

Обретение языка тесно связывается с пересечением незримой черты. И эта трансформация не видна людям со стороны: герой все так же сидит за столом, стараясь привлекать все меньше внимания. Но внутри него что-то непоправимо меняется, и его с чудовищной скоростью выталкивает в иное пространство: резкий переход от замкнутого пространства начала текста к бескрайнему апокалиптичному пространству второй половины текста подчеркивает, какой внутренней силы требует эта трансформация.

#комментарий_Вячеслава_Глазырина