Ficus benghalensis, баньян, или вата, — дерево с воздушными корнями, которые опускаются в землю и становятся новыми стволами. Одно дерево становится рощей. В «Бхагавад-гите» говорится об ашваттхе — священном фикусе — как о символе материального мира: корни вверху, ветви внизу; и кто знает это дерево, знает Веды.
Арамболь — рыбацкая деревня на северном Гоа, с 1960-х — магнит для хиппи, искателей, музыкантов и тех, кто приехал на две недели, а остался на сезон. Индийский штат Гоа вообще устроен как палимпсест: португальские церкви поверх индуистских храмов, трансовые вечеринки поверх рыбацких хижин, ашрамы поверх плантаций специй. Майя-Марина Шереметева не объясняет это — она просто ставит свою героиню в это наложение слоев и позволяет ему работать в полную силу.
В индийской культуре зерно (биджа) — это потенция. В тантре есть понятие «биджа-мантра» — слог, из которого разворачивается всё. Или три гуны: саттва (свет), раджас (страсть), тамас (тьма). Им соответствуют три состояния: бодрствование, сон, глубокий сон. Героиня съедает одно, свет — и «внутри (...) вознеслось дерево». Это и есть неметафорический свет знания, в котором стало понятно, что это дерево внутри — тот самый баньян, который героиня видела снаружи. Второе зерно — страсть, не упомянута, потому что лучше об этом не говорить вслух, пусть вожделение и сон будут нестись наперегонки, вне слов: тем лучше для них обоих. Третье зерно она оставляет «на черный день», потому что оно есть черная тьма, и ее надо повергнуть в глубокий сон, туда, где музыка и воображение Желтой Подводной Лодки непременно побеждают синих злюк. Тьма отражается в надежности приобретенного: тех самых очков как у Джона Леннона — и это самая человеческая деталь во всем стихотворении. Просветление вполне умеет запасаться очками. Только запасливость уже никогда не будет обязательной.

#комментарий_Александра_Маркова