Встреча с этим текстом стала внутренней пересборкой представления не столько о перцепции формы текста, сколько о поэтике текстов Анастасии Зеленовой. Прежде знакомые формулы угадываются: молчание, присутствие мира в сознании поэта с выходом в пространство вовне, последующая невидимая тонкость связи с этим миром, метафизическое ощущение тишины.

Стихотворение почти сразу начинается с молчания: первые две строчки одновременно и продолжают неозвученный текст, воссоздавая ощущение чего-то знакомого (мы знаем, что есть белые нитки, мы знаем кого-то), и впервые приходят в мир. Но это начало конечно: оно — отрывок речи, брошенный в свет. На это указывает и несоответствие длины первых двух строк (одна длиннее другой в два раза), и тире, после которого следует отступ — умолчание одновременно и графическое, и вербальное. Резко меняется тема: прежде о ком-то дергающем за белые нитки, теперь — благодарность звезде и луже, которые в своей полярности и на уровне эстетической природы (возвышенное и безобразное), и на уровне пространственного расположения (небо, верх — земля, низ) максимально разведены в картине мира поэта. Дисгармония соприсутствия прекрасного и безобразного дублируется и в словосочетании «некрасивое лучшее», одновременно подчеркивающим негативную оценку (некрасивое) и положительную (лучшее). Дублирование формулы усиливает дисгармонию в мире, но одна строфа нивелирует ее:

что ждёшь
меня
и звуки —
хрупкие,
разбросанные чтобы и не собрать

Текст сходится в одной точке «ты», в обращении, которое относится и к звезде, и к луже по отдельности (ты, звезда / ты, лужа), и к ним обеим (ты, звезда и лужа), и к чему-то их объединяющему (возможно, кому-то). Напряжение достигает своего пика и на уровне графики: каждая строка — новое слово, каждая строка — расширение присутствия слова поэтического в мире, каждая строка — утверждение с последующей «чеканящей» паузой при спуске по тексту, каждая строка, ее слово, — новая ударная доля, не теряющаяся на фоне других. Но мир стихотворения не терпит такой плотности и рассыпается на хрупкие звуки, разбросанные по миру, «чтобы не собрать».

Самостоятельное слово, обретшее место в молчании и дисгармонии, так же графически распадается на слоги, одновременно дублируя и принятую запись, и транскрипцию: «ты-рам-вай», «паро-воз». Отзвуки распадающихся слов организуют строфу при помощи аллитерации на дрожащий [р] и щелевые [с] и [щ]: мы слышим «разбросанность» звуков, но собирает их поэт, тем самым проявляя себя как творец.

Этот процесс восстановления происходит в момент творения стихотворения: да, обретенное звучание обретает свое место при помощи поэта, но против неба он не может пойти. Строка «просвистит неужели же всё ещё паро-воз» за счет вопросительной частицы «неужели» предполагает финаль в виде вопросительного знака, но его нет. Почему? Поэт дает нам ответ:

так и небо в себе немеет
отменяет любой вопрос, —

и дарит нам гармоничный конец стихотворения, соединяющийся с началом посредством обращения к образу неба. И круг замыкается: небо —> мир (звезда и лужа) —> я (в форме «меня», находящейся графически в самом центре стихотворения) —> мир (ты-рам-вай и паро-воз) —> небо. И наступает тишина.

#комментарий_Юлии_Токаревой