Свиданий наших каждое мгновенье,
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.
Такая встреча на уровне деталей и образов кажется мне не столько случайной, сколько, скорее, культурно важной: поэтическая память воссоздает новое восприятие привычного текста, где еще не случается человеческий мир, культурный, но есть до-культурное пространство только рая и тишины, существующих в преддверии его, в том числе в ощущении страха.
«Воробьиный» сон – одновременно чуткий, одновременно «со вспышками» (тут тоже пунктирная связь с А. Тарковским – «в темноте светилась», «пульсировали реки»…), одновременно жуткий в своей связи с воробьиной ночью. Страх в «Первых свиданиях» также является в конце – в ужасе перед преследующей судьбой:
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.
В стихотворении Н. Федорова страх почти неуловим (только если мы обращаемся к порождаемым соседством слов смыслам строки «воробьиный сон летней ночью»), у А. Тарковского – так же нечеток, но вместе с тем воссоздан благодаря детали – «бритве в руке», холодному оружию, с которым судьба идет за ними (с целью убить? С целью прервать жизнь – «как судьба решит»?). А. Тарковский на этом фрагменте оставляет стих, завершает его; Н. Федоров же разрешает напряжение обращением к мировой литературной памяти – «летней ночи», отсылающей невольно к тексту У. Шекспира, быть может, только на уровне названия, быть может, чудом любви (и здесь интересно выстраивается мотив царствования: вспомним строку А. Тарковского «…и слово ты раскрыло / свой новый смысл и означало: царь»), которое в стихотворении Н. Федорова воссоздает умиротворение и защищенность.
Но завершить отклик все же хочется последней репликой Пака:
Ночь добрую желаю всем – один…
#комментарий_Юлии_Токаревой