они
проснувшись в сирени
они были
пугливые травинки в развёрнутом небе
и руки больше имён говорили
о видениях детских
заключённых в объятья здешних полей
всё мироздание казалось
загадкой воробьиного сна летней ночью
Источник: подборка «неисцелимая ветвь» («Волны», август 2026)
#выбор_Вячеслава_Глазырина
Традиционно принято связывать «глубокий обморок сирени» Мандельштама с картиной Моне, но для меня этот стих ассоциируется с пугающей, обморочной сиренью Врубеля. Первая строка в стихотворении Никиты Федорова словно пробуждает от этого обморока. Точнее, не нас, а их. Кто бы они ни были, мы мало что о них знаем.
Когда мы говорим о подобных стихотворениях, наша задача не разъяснять, как они устроены, а сделать их тайну еще более зримой. Это стихотворение само по себе – распахнутое, центробежное. Но его пространство становится еще шире, если вспомнить рассказ Арсения Тарковского «Воробьиная ночь»:
Тот вечер был душен и сменился воробьиной ночью.
Я отворил окно и оказался в саду.
Грозы еще не было, она только подбиралась к даче. Сказать по правде, это было хуже грозы. Деревья гнулись до земли, я не видел этого, потому что было темно, я только слышал, как свистят ветви. Ветер непрерывно менял направление. От реки по временам тянуло прохладой, далеко за нею вспыхивали красные зарницы.
Мне было страшно. Я подставлял лицо ветру и темноте, а стоял под ветром нарочно в самом дальнем углу сада, откуда бы меня никто не услышал, даже если громко закричать.
Мое представление о времени было неполным и неверным, словно дикарским; если бы я умел объяснить, каким мне представляется время, то сказал бы, что прошлое и будущее могут пересечься, сомкнуться, слиться, если этого очень захотеть. Я играл в смерть, предназначенную для дяди Володи.
Так я стоял полчаса, может быть, час, нет – минут пять.
В комнату я забрался через окно. За дверью тихо спала мать. Значит, она и не просыпалась.
Утром, надеясь на чудо, я спросил:
– Мама, а дядя Володя вправду погиб?
Чуда не произошло. Мать ответила:
– Да, конечно, погиб, ты ведь знаешь. Помолись за его высокую душу.
Маленький Ася Тарковский играет в смерть, когда за окном вот-вот разразится гроза. Он выходит в сад – навстречу грозе, навстречу страху смерти, который он знает только со слов взрослых. В стихотворении Никиты Федорова они остаются один на один не с чужим, «культурным», как у Тарковского, а с онтологическим трепетом.
Для меня стихотворение Никиты Федорова существует в том же поэтическом пространстве, что и рассказ Тарковского, в том же пространстве, где и «Июльская гроза» Платонова:
Антошка увидел молнию, вышедшую из тьмы тучи и ужалившую землю. Сначала молния бросилась вниз далеко за деревней, но там ей было плохо или некуда было ударить, потому что молния подобралась обратно в высоту неба, и оттуда она сразу убила одинокое дерево, что росло посреди сельской улицы, около деревянной закопченной кузницы. Дерево вспыхнуло синим светом, точно оно расцвело, а затем погасло и умерло, и молния тоже умерла в дереве.
Никита Федоров еще очень молод, и мы будем внимательно следить за развитием его поэтической картины мира. В его стихотворениях нетрудно увидеть диалог с учителями – Олегом Юрьевым, Иваном Ждановым, Юрием Казариным. Виден тематический и формальный поиск, однако главное выбрано – поэт работает с пограничной, диффузной поэтической семантикой. Растворяя семантические границы между словами, Никита Федоров растворяет и границы поэтического текста: стихотворение начинает вмещать в себя весь мир.
#выбор_Вячеслава_Глазырина