literamark

* * *

На шумном вокзале среди суеты
есть нечто, плывущее в шуме случайно,
есть вросшие в небо прощанья следы
и поезда свист, закипающий чайник.

В дыму остаются те, кто не готов,
но он не таков, и пускай будут толки,
и все девяносто зелёных томов
шеренгой насмешливо встали на полке,

уже было можно с трудом отличить
холодный ноябрь от растущего мая;
и целый огонь от обломка свечи,
блуждающим где-то теплом понимая,

что жертвы, которую ветер унёс,
истории жадной покажется мало,
прилёг отдохнуть, как последний вопрос,
как младший собрат, на ступеньки вокзала.

Колыбельная

Шаг замедлить по весне –
Как смотреть на дно колодца:
Всё, что виделось во сне,
Дальним плеском отзовётся.

Ты замёрзнешь наяву,
Вечером, бескрайней степью,
Ты споткнёшься о траву,
О её великолепье.

Ты уронишь ночь в ручей,
Как цветной лоскутный мячик,
Ночь из глубины речей
Замерцает, замаячит.

Ты умолкнешь лишь на миг,
И нахлынет в одночасье
Всё, что помнит этот мир,
Всё, чему и ты причастен.

Сегодня вечером читаю в кафе "Гоген", приходите увидеться и услышать стихи! Состав участников выше, регистрация ниже:
http://kultinfo.com/nashi_meropriatia/3978/

в мерных сумерках нет ни обиды, ни глаз,
кроме той, что слепит, и того, что заходит,
горизонт вдруг отрывист – последний приказ,
упадет и покатится, яблока вроде.

яблоко, заржавев, переломится в лед,
прохрустит и осколочным лебедем станет,
водомерка, не зная, над ним проскользнет,
о всесильный и немощный сплав состояний,

свет не может покинуть, еще подождет
у границы, он стянут к райцентру некстати,
а когда-то нам нравилось море дождей,
где мы вплавлены в круг бесконечных изъятий.

посмотри-ка в карманах, ты точно искал,
двигаясь по неровному нервному краю,
рассмотрев обращенья голодных зеркал,
что за роскошь ответить себе: я не знаю?

...рукотворная тень перед сном пролегла,
время тлеет во сне у слезы на реснице,
чье скользит острие между линий крыла
и слетает на дробное сердце страницы.

* * *

была никем и чем-то, острых слов
созвездием, ленивых зол тягучих
продлённой искрой – так всегда готов
вперёд стрелы сорваться с места лучник,

отведать яблоко, хотя бы и с червём,
поймать стрелу в прыжке, обезоружен
собой, не высечет из искры ничего,
но выдубит себя невыразимней стужей

в попытках горевать вороньим языком
и аркой крылья скрыть в чаду и дыме.
подснежный в горле разболится ком,
возможно ли представить сцену нелюдимей,

чем эта пустота и рядышком вон та,
две стойких пустоты, а им всё мало, мало,
слепой и ровный взгляд – как полотно холста,
премьерой не сподвигнешь пьесу с пьедестала,

уже взглянуть наверх потянет на капкан.
смотренье на существ пернатых спозаранку
невольно учит жить в прожилках тёплых ран,
смахнуть стрелу, подув легонько, как на ранку,

и развернуть покров, не изорвав лица.
стрела путём зерна к стволу примкнула ветвью,
но кто бы так обвёл творенье и творца,
не приписав чудес ни одному поверью?

от солнечной зари до сумрачной гуляй,
где зреет очный сдвиг на роговице ночи –
округлых звуков рай, заливистых земля...
вплавленье в плевру птиц, какой же ты birdwatching?

и что ты за словарь осоловелых слёз,
морфем-фонем клубок, запутанный, пропащий,
тождественный тоске в орбитах чёрных звёзд,
враньём вороньих гнёзд из темноты смотрящий!

Перевод из Эмили Дикинсон.

* * *

Надежда – чудо в перьях –
Впорхнула в сердце влёт –
Поёт мелодию без слов –
И не перестаёт –

И в бурю страшную – слышна –
Разносчица тепла –
Какою буря быть должна,
Чтоб сбить её с крыла –

Она мне пела и в тиши –
И в грозы перемен –
Ни крохи – от моей души
Не требуя взамен.

2026

* * *

«Hope» is the thing with feathers –
That perches in the soul –
And sings the tune without the words –
And never stops – at all –

And sweetest – in the Gale – is heard –
And sore must be the storm –
That could abash the little Bird
That kept so many warm –

I've heard it in the chillest land –
And on the strangest Sea –
Yet, never, in Extremity,
It asked a crumb – of Me.

~1861

Перевод из Эмили Дикинсон (1830–1886).

* * *

Я умерла за красоту,
Но под землёй вопрос:
– За что в миру ты умерла? –
Мой спутник произнёс.

– За красоту, – сказала я, –
В последний путь пора.
– А я за истину погиб,
Как ты, моя сестра.

И в наш негромкий разговор
Врастала тишина,
Переплетая мхом уста,
Стирая имена.

2026

* * *

I died for Beauty – but was scarce
Adjusted in the Tomb
When One who died for Truth, was lain
In an adjoining Room –

He questioned softly «Why I failed»?
«For Beauty», I replied –
«And I – for Truth – Themself are One –
We Bretheren are», He said –

And so, as Kinsmen, met a Night –
We talked between the Rooms –
Until the Moss had reached our lips –
And covered up – our names –

1862

Перевод из Роберта Фроста.

Шум деревьев

Таинствен деревьев шум,
зачем же навечно к ним
прильнули сердце и ум
сильнее, чем к остальным
звукам из-за окна,
пока не исчезнет ритм,
забот наших праздный дух,
и раковину растворит
чистый воздушный слух
древесного волокна?
Вся его речь об уходе
своём повторяет весть,
скрывая в самой природе
желанье остаться здесь.
Деревья качают кроной,
а я головой в ответ
качаю моей картонной,
и ноги вросли в паркет.
Но день грядёт понемногу:
когда зашумят деревья
под низкими облаками,
гоня их на свой мотив,
я вдруг соберусь в дорогу,
не закрывая двери,
ни слова не обронив.

The Sound of Trees

I wonder about the trees.
Why do we wish to bear
Forever the noise of these
More than another noise
So close to our dwelling place?
We suffer them by the day
Till we lose all measure of pace,
And fixity in our joys,
And acquire a listening air.
They are that that talks of going
But never gets away;
And that talks no less for knowing,
As it grows wiser and older,
That now it means to stay.
My feet tug at the floor
And my head sways to my shoulder
Sometimes when I watch trees sway,
From the window or the door.
I shall set forth for somewhere,
I shall make the reckless choice
Some day when they are in voice
And tossing so as to scare
The white clouds over them on.
I shall have less to say,
But I shall be gone.

Перевод из Роберта Фроста.

Ни далеко, ни глубоко

Берег, морской прибой,
мир позабыт, как тень.
Люди перед собой
смотрят в море весь день.

Чувствуя с лодкой связь,
той, что плывёт вдали,
чайка стоит, двоясь
на влажном стекле земли.

Жизнь за спиной полна,
но вот чего в ней нет:
на берег плещет волна,
люди смотрят вослед.

Видят метров на пять,
вглубь – едва ли на треть,
и моря им не понять,
но кто мешает смотреть?

Neither out Far Nor in Deep

The people along the sand
All turn and look one way.
They turn their back on the land.
They look at the sea all day.

As long as it takes to pass
A ship keeps raising its hull;
The wetter ground like glass
Reflects a standing gull

The land may vary more;
But wherever the truth may be--
The water comes ashore,
And the people look at the sea.

They cannot look out far.
They cannot look in deep.
But when was that ever a bar
To any watch they keep?

Перевод из Роберта Фроста.

Вспоминая зимой птицу на исходе дня

Заката выцветало золото
и воздух умирал от холода,
когда я брёл домой в снегах,
почудился мне птичий взмах.

Здесь летом часто пела птица,
я мог всегда остановиться
и слушать пенье и полёт
до ангелических высот.

А нынче стёрты все приметки,
один остался лист на ветке,
и это всё, что видел я,
вокруг деревьев обойдя.

И на закате позолота
ещё беднее отчего-то,
и тщетно иней, как покров,
лёг белизной поверх снегов.

Раскосый штрих, летевший мимо,
он мог быть облаком и дымом,
прорезал небо вглубь до дна;
блеснула звёздочка одна.

Looking for a Sunset Bird in Winter

The west was getting out of gold,
The breath of air had died of cold,
When shoeing home across the white,
I thought I saw a bird alight.

In summer when I passed the place
I had to stop and lift my face;
A bird with an angelic gift
Was singing in it sweet and swift.

No bird was singing in it now.
A single leaf was on a bough,
And that was all there was to see
In going twice around the tree.

From my advantage on a hill
I judged that such a crystal chill
Was only adding frost to snow
As gilt to gold that wouldn’t show.

A brush had left a crooked stroke
Of what was either cloud or smoke
From north to south across the blue;
A piercing little star was through.

* * *

Два перекрёстка из окна
И ветки длинными тенями,
Дойти до них, повиснуть на,
Но шепчут: ты ещё не с нами.

И всё же в комнате пустой,
В подводных листьев тихом лесе
И на ступеньке – нет, постой,
В дверях метро на Красной Пресне,

Закрыв глаза, который час
Смотрел на первые ступени,
И знал, что мы всего лишь тени,
И, обернувшись, видел нас.

На случай, если завтра начнётся без TG, предлагаю вам PDF-вариант канала — все записи, стихи и переводы, опубликованные здесь за четыре года, а также ссылки на журналы, где можно прочитать некоторую часть этих текстов.

Несколько стихотворений, включая ранее не опубликованное здесь, в общей подборке по следам чтений на замечательном квартирнике. Спасибо редакции журнала!
https://licenzapoetica.name/projects/lenta/techteniya-vol-2

Вариант перевода «My November Guest» Фроста. Первоначально задачей было сохранить размер оригинала (летучий четырёхстопный ямб vs протяжённый пятистопный в прежнем варианте) при минимальных потерях. В итоге весь текст удался совсем иначе.

Ноябрьская гостья

Печаль моя теперь со мной
и рада мгле осенних дней,
не променяет их на зной;
вокруг нагих деревьев строй,
луга темнеют перед ней.

Уста с восторгом говорят –
и я внимать им обречён, –
что птицы в небе не парят,
что шерстяной её наряд
искристой дымкой облечён.

Она целует мёрзлый лес
и туч серебряную сеть,
и после, свесившись с небес,
смеётся: ты куда полез,
не в силах чудо разглядеть?

А я не первый день знаком
с прохладной лаской ноября
в преддверье снега за окном,
но как поведать ей о том,
её похвал не повторя?

* * *

конфорка, и зарево спичек,
и чайника мелкий маяк,
и щебет умолкнувших птичек –
ни ранних, ни поздних, а так,

как тусклые лампочки плыли
без блеска по календарю,
и чтобы их не застрелили,
я горстью тебе их дарю.

но это – стоять перед склоном,
смотря в полуобморок, вниз,
где – странно ли? – было светло нам
ни встретиться, ни разойтись.

Ноябрьские переводы из Роберта Фроста в журнале «Poetica».
О периоде работы над ними: «...вся внутренняя акустика сдвинулась, уловив ритм и удар, срезонировала с огромной силой и на высокой частоте». И одновременно: «...как будто я сошёл на несколько этажей, пройденных за последние годы». Или, как сказал Фернандо Пессоа: «Постичь ли сон, не повредивши сну?» Мои переводы выросли из этого вопроса.
https://licenzapoetica.name/projects/lenta/ostanovyas-u-lesa-snezhnym-vecherom

* * *

увидеть неаполь и умереть
или париж в общем за любой движ
но это тоже надо уметь
и на хуй сдался мне тот париж

вот если увидеть большой каньон
в него сорваться и умереть
но после такого умирать не резон
и можно об этом не думать впредь

Перевод из английского поэта Чидика Тичборна (1562–1586).

Элегия
(написано в Тауэре перед казнью)

Цвет юности – озноб моих забот,
за трапезой из чаши боль я пил,
и дёготь собирал я, а не мёд,
и слабую надежду им поил.
День миновал, луч солнца был мне мал,
вот жизнь моя – и вот её финал.

Услышан голос мой – молчанье вслед,
и плод опал, хотя вилась лоза,
вся юность вышла из немногих лет,
в ответ на взгляд мой мир отвёл глаза.
Кто нить мою не вплёл, но оборвал?
Вот жизнь моя – и вот её финал.

Я смерть искал – она внутри росла,
я жизнь искал и обнял только тьму,
шёл по земле, знал, что под нею мгла,
и в шаге от рожденья смерть приму.
Враз опустел наполненный бокал,
вот жизнь моя – и вот её финал.

Elegy

My prime of youth is but a frost of cares,
My feast of joy is but a dish of pain,
My crop of corn is but a field of tares,
And all my good is but vain hope of gain;
The day is past, and yet I saw no sun,
And now I live, and now my life is done.

My tale was heard and yet it was not told,
My fruit is fallen, and yet my leaves are green,
My youth is spent and yet I am not old,
I saw the world and yet I was not seen;
My thread is cut and yet it is not spun,
And now I live, and now my life is done.

I sought my death and found it in my womb,
I looked for life and saw it was a shade,
I trod the earth and knew it was my tomb,
And now I die, and now I was but made;
My glass is full, and now my glass is run,
And now I live, and now my life is done.

Перевод из английского поэта Филипа Ларкина (1922–1985).

1952–1977

В изменчивые времена,
когда всё хуже и странней,
осталась прежней лишь она
и постоянство в ней.

1952–1977

In times when nothing stood
But worsened, or grew strange,
There was one constant good:
She did not change.