Роза есть роза и всегда была розой. Сейчас под вопросом: и яблоко вроде роза, и груша, и даже слива зовётся так же. Бог знает, что тут розой ещё назовут. И вы, без сомнений, роза – но вы всегда были розой. The Rose Family
The rose is a rose, And was always a rose. But the theory now goes That the apple's a rose, And the pear is, and so's The plum, I suppose. The dear only know What will next prove a rose. You, of course, are a rose – But were always a rose.
бесцветный день в любимом городке, разрезы на полу и потолке. встав спозаранку, все чувствуют, что время сочтено, и видят не само движенье, но его изнанку.
весна придёт, а где-то не придёт, и мастер всё сыграл наоборот, но дней так мало, и если друг мой попадёт в беду, то я прорежу тьму, но что найду на дне портала?
ничто для тех, кто отдал столько сил, кто столько раз искал и находил, не страшно, кроме единственного страха самого: вернуться вдруг домой, и никого не будет в доме.
пусть каждый лёгок, бесконечно мал, но кто с той стороны холма кричал и звал обратно? о, если бы я мог или могла, но головокружительны дела – и, в общем, ладно.
вдоль этой сотворённой полосы секунды, и минуты, и часы, недели, годы текут, мы их в ладони соберём и выплеснем в глубокий водоём твоей заботы.
да здравствуют игра, труды и дни, снега и сны, гирлянды и огни, что помнить и – в чём забываться, когда они взлетят в один пролёт, в одиннадцатый час, который бьёт почти в двенадцать.
Печаль моя, когда она со мной, так рада сумраку осенних дней и дождь не променяла бы на зной, любя деревьев обнажённый строй, луга, темнеющие перед ней.
Уста её с восторгом говорят – и я им тихо вторить обречён, – что птицы больше в небе не парят, что скромный шерстяной её наряд серебряным туманом облечён.
Она целует лес, что облетел, и низких туч тяжёлую кайму, земли оскудевающей предел, и думает, я их не разглядел, с досадой спрашивая, почему.
А я ещё давно их полюбил – предснежные леса, луга, холмы, окрестности без красок и чернил, но всё, о чём бы я так говорил, уже сияет от её хвалы.
MyNovember Guest
My Sorrow, when she's here with me, Thinks these dark days of autumn rain Are beautiful as days can be; She loves the bare, the withered tree; She walks the sodden pasture lane.
Her pleasure will not let me stay. She talks and I am fain to list: She's glad the birds are gone away, She's glad her simple worsted grey Is silver now with clinging mist.
The desolate, deserted trees, The faded earth, the heavy sky, The beauties she so truly sees, She thinks I have no eye for these, And vexes me for reason why.
Not yesterday I learned to know The love of bare November days Before the coming of the snow, But it were vain to tell her so, And they are better for her praise.
Иные молвят – мир сгорит, иные – вмёрзнет в лёд. Мне страсти опыт говорит быть с тем, кто пламя предпочтёт. Но если гибель суждена ещё раз, ненависти лёд мне также ведом, и сполна он подойдёт.
Fire and Ice
Some say the world will end in fire, Some say in ice. From what I’ve tasted of desire I hold with those who favor fire. But if it had to perish twice, I think I know enough of hate To say that for destruction ice Is also great And would suffice.
Отредактировал давний перевод «The Road Not Taken» из Фроста, но степень редактуры такова, что вернее сказать – перевёл заново, взяв из прежнего варианта несколько удачных фрагментов.
Неизбранная дорога
Осенний лес. Развилка двух дорог. Жалея, что не в силах выбрать обе, я мучился в раздумьях, сколько мог: одна из них стремилась в дальний лог и там, петляя, пряталась в чащобе.
Но равная ей рядом пролегла, по ней-то и шагнул я в самом деле, что диче и нехоженей была, хоть и на первой лиственная мгла клубилась, и дороги зеленели.
Так на восходе равен каждый путь, где листья, не притоптаны, лежали, и я оставил мысль по всем шагнуть – как никогда звучит когда-нибудь, прийти в начало суждено едва ли.
Со вздохом вспомню я через года осеннюю чащобу на рассвете: дороги разветвились, и тогда я выбрал ту, где не было следа, теперь – следы единственные эти.
Перевод «Nothing Gold Can Stay» из Роберта Фроста (1874–1963).
Всё, что было золотым
Утром зелень золота, недолги её лета. Ранний лист и первый цвет живы час, и вот их нет. Тихо никнет лист к листу, Рай повержен в немоту. И уйдёт в полдневный дым всё, что было золотым.
Nothing Gold Can Stay
Nature’s first green is gold, Her hardest hue to hold. Her early leaf’s a flower; But only so an hour. Then leaf subsides to leaf. So Eden sank to grief, So dawn goes down to day. Nothing gold can stay.
