Лингвограммы

Слово WEIRD имеет странную судьбу...

Происходит оно от англосаксонского wyrd - судьба, рок.

Beowulf 8c.
Gæþ wyrd swa hio scel

"Судьба непреложна"

Прагерманскую форму восстанавливают как *wurdiz/wurðiz/, которое возводят к праиндоевропейскому корню *wert- "повернуть", "вертеть". От этого же корня выводят лат. vertere - повернуть, русс. "вертеть", нем. werden - становиться, санс. वर्तते (vártate) - повернуть.

Уже к VIII веку слово wyrd (werd) стало появляться в текстах как перевод латинского слова Parcae (Парки) — три богини судьбы из римской мифологии, а также Норны из скандинавской мифологии (Wirde systres — сёстры судьбы). Так, это слово стало ассоциироваться с чем-то сверхъестественным (а позже его изначальное значение вытеснило французское заимствование - fate).

Усилению и распространению этого смысла мир обязан Уильяму Шекспиру, который позаимствовал выражение Weird Sisters у шотландских авторов в своё произведение «Макбет», где сёстры судьбы описаны как ведьмы с пугающей и отталкивающей внешностью. Позднее прилагательное weird стало использоваться благодаря переосмыслению этого шекспировского выражения.

I’m a bitch, I’m a lover,
I’m a child, I’m a mother,
I’m a sinner, I’m a saint,
I do not feel ashamed.

Добавлю к этому посту, что к одному и тому же индоевропейскому корню восходят не только слова weird, вертеть и werden, но еще и немецкое прилагательное wert (имеющий значение, значимый) и образованное от него существительное Würde (достоинство). Вертеть, меняться, превращаться, обратиться, странненький, значимый, достоинство — всё одно.

О силе логоса, или желании дать объектам имя

Недавно я подумала, что аналогично априорному доверию графикам можно наблюдать и наделение чего-либо воспринимаемой достоверностью по факту присвоения этому чему-то имени.

Проще говоря, если дать чему-то красивое название, то этому и доверия становится больше. Пример: «Некоторые А суть Б. Это называется дефлопизацией общества». При этом многим адресатам высказывания безразлично, кем именно это так называется, равно как — в случае с априорным доверием графикам — безразлично, кто составил график, что вообще исследовалось (порой автор перепоста с графиком не может даже ответить на вопрос о том, что отложено по оси ординат), как собирались данные. Адресату важно быть в курсе, не выпадать из конформной канвы, для чего требуется удовлетворить зуд в виде дальнейшего распространения графика или запоминания некоего термина, который термином может и вовсе не быть.

Конечно же, все это уже давно описано умными людьми, в частности, в главе «Магия имени» (1.4) учебника «Философия языка. Исторические перспективы». Мне понравилась упомянутая там гиперсемиотизация действительности. Кстати, что априорное доверие графикам, что гиперсемиотизация действительности, что сила логоса, что наделение чего-либо воспринимаемой достоверностью по факту присвоения этому чему-то имени — всё это не что иное, как то самое доверие знаку.

Отдельное внимание я обратила на третью главу этого учебника — «Языковую прагматику ритуала», а именно на симпатическую связь между артикулируемыми знаками и реально происходящими событиями. Живите теперь с этим.

Ингрессия

Когда мы только переехали в Финляндию, нам нужно было открыть счет в банке. Разговор, предшествовавший открытию счета, был довольно длительным, и больше всего мне запомнилось, как клерк вдыхала в себя воздух на некоторых слогах. Что за интересная особенность речи или состояние здоровья, подумала я тогда.

Позже я стала замечать это явление и у других финнов и поняла, что это вовсе не индивидуальная особенность той банковской сотрудницы, а вполне себе явление в финском языке, а именно ингрессия. Собственно, последняя и заключается в том, что звуки произносятся не на выдохе, а, наоборот, на вдохе. Носителям русского языка представить себе такое, пожалуй, довольно сложно, пусть мы и, разумеется, можем так говорить.

Разъяснение ингрессии можно посмотреть здесь. Также разъясняющий ролик имеется у вышеупомянутого археолога и лингвиста-любителя. Одна финскоязычная блогерша кратко демонстрирует ингрессию именно по-фински. Правда, в конце она говорит, что это финская странность, что, конечно же, не так, ибо ингрессия присутствует во многих языках — далеко не только в финском.

Я сама ингрессирую во время своего речепорождения на финском довольно редко — скорее просто с непривычки, ибо артикулировать с ингрессией я в состоянии. А вспомнила я про это явление потому, что сегодня впервые за четыре с лишним года проживания в Финляндии встретила человека, для которого финский не является родным и который при этом говорит с ингрессией — это была албанка из Косово, тринадцать лет живущая в Финляндии.

Однажды я наткнулась на ютубоканал археолога, который увлекается лингвистикой так, что историю английского языка он знает лучше меня (опустим то, что я, даром что германист, историю английского языка не изучала — я учила историю только немецкого).

Так вот, один из его роликов с реконструкцией произношения на разных этапах развития языка — это то, что стало бы отличным дополнением к лекциям по истории языка. Уж на что я люблю фонетику и фонологию, но даже для меня история фонетики немецкого выглядела немного суховато в свое время.

В ролике автор канала не просто развлекает публику реконструкцией звучания английского с XIV по XXI век, но еще и разъясняет фонологию. Мне нравится такой фундаментальный подход в сегодняшнем засилье популярного популяризаторства.

P. S. Кстати, обратите внимание, как звучание английского языка в начале XVIII века похоже на современный американский вариант английского.

👆🏻👆🏻👆🏻

***

В далеком 2009 году я, будучи студенткой-третьекурсницей филфака СПбГУ, слушала факультативный спецкурс Наталии Анатольевны Слюсарь по психолингвистике предложения. Спецкурс был очень хорош, сугубо по делу, и Наталия Анатольевна дала мне многое. Я не помню, чтобы мы поднимали там вопросы гендера, но именно после него я вдохновилась на чтение литературы по вопросу гендерной лингвистики. Будучи курсисткой сколь алкающей знаний, столь же и ответственной, я честно, внимательно прочла чью-то англоязычную монографию, вникая в примеры и пытаясь уловить ее лейтмотив. Закончив читать, я подумала: „Что это, черт подери, было? Что за ненаучные сопли, размазанные по тарелке?“

Спустя четырнадцать лет я, вероятно, рационализируя, прихожу к выводу: слава богу, что я ответственно готовилась к экзамену по теории языкознания на первом курсе, для чего прочитала неоднократно мною рекомендованный учебник Маслова по введению в языкознание. По всей видимости, сама того не осознавая, благодаря этому учебнику, курсу по теории языкознания и вообще всей постсоветской филологической школе я получила в семнадцать лет тот диалектический фундамент, встать на который у гендерной лингвистики спустя два-три года уже не было совершенно никаких шансов. Даже несмотря на то, что либерализм студенческого сообщества по крайней мере тех времен усердно капал на мозг курсистов, и мой в том числе.

*Majuskel — заимствование из латинского языка, означает „немногим бОльшее“.

Ссылки:
1. https://ru.wikipedia.org/wiki/Чешский_язык#Морфология
2. https://ru.wikipedia.org/wiki/Баскский_язык
3. https://www.google.com/books/edition/Language_Gender_and_Sexual_Identity/UhUZy_aF0j4C
4. https://trends.google.com/trends/explore?q=Gendertherapeut
5. https://www.dwds.de/?q=Gendertherapeut
6. https://www.google.com/search?as_q=Gendertherapeut&as_epq=&as_oq=&as_eq=&as_nlo=&as_nhi=&lr=lang_de&cr=&as_qdr=all&as_sitesearch=&as_occt=any&as_filetype=&tbs=
7. https://groups.google.com/g/de.etc.sprache.deutsch/c/CTkADNbQhPU?pli=1
8. https://www.genderator.app/wb/spezialist/

👆🏻👆🏻👆🏻

В „научно-консенсусных“ профессиональных трудах по гендерной лингвистике еще в 2010 году на совершенно серьезных щах рассуждали о теории вежливости, о том, что небинарные гендерящие практики представляют собой опасность для индивидов и социальных групп и наносят им лингвистическую травму. Нисколько не преувеличиваю с „лингвистической травмой“, причаститесь этих тайн сами [3]: „The final chapter is more theoretical in nature. Using findings from the preceding chatpers as a starting point, it sets out to view gendering practices in the light of politeness theory, i.e. as a face-threatening acts or as acts that potentially clash with the self-image of a person or a social group. In a final step, this discussion is related to the poststructuralist discussion of linguistic wounding“.

Вот провалиться мне сквозь землю, если спустя несколько лет индустрия по пестованию (ой, простите, горизонтальной фасилитации) квир-френдли терапевт_ок не начнет получать десятину от людей, которым требуется составить терапевтический план на N+1 сессию для прорабатывания лингвистической травмы, полученной ими в детстве от родителей. Если только такого уже не происходит.

Шутки шутками, но для поста я хотела было проверить гендерно верное написание слова, которого узус мне никогда не предъявлял, но которое вполне выводится моим языковым чутьем немецкого, а именно слово Gendertherapeut (гендерный терапевт). В Google Trends [4] и корпусах DWDS [5] этого слова еще нет, однако просто в гуглопоиске оно уже находится [6]. Некоторые немецкоязычные товарищи уже умудряются устраивать метаспоры на тему того, что, говоря о языковых гендерных практиках (тех, которые хорошие, — важно не перепутать их с плохими, наносящими лингвистическую травму), неправославно использовать Denglisch в лице глагола gendern — надлежит пользоваться глаголом geschlechtern [7], в котором немецкий корень.

Вообще я не планировала так растекаться мыслию по древу — оно само получилось, я вошла в раж, покорнейше извините. Зато смотрите, какой прекрасный образец наукообразного и не менее наукоемкого продукта я нашла — гендерный словарь авторства некоей швейцарской лингвистической коммерческой компании по названию Genderator [8]. Если взглянуть на конфетную обертку, то словарь весьма симпатично сделан, выглядит прилично. Если конфетку развернуть, то мы предстанем перед бездной того, что называется Geschlecht berücksichtigende (»gendergerechte«) Bezeichnungen (перевод: „обозначения, учитывающие пол (гендерно верные)“). Словарь дает массу моветон- и бонтон-примеров: так не говори, а сяк — говори. Переведу пару противопоставленных примеров. Моветон: „На рынке IT-труда не хватает специалистов по безопасности“ („Auf dem IT-Arbeitsmarkt mangelt es an Sicherheits-Spezialisten“). Бонтон: „На рынке IT-труда не хватает квалифицированной рабочей силы, специализирующейся на безопасности“ („Auf dem IT-Arbeitsmarkt mangelt es an Fachkräften, die sich auf Sicherheit spezialiert haben“).

Иными словами, интерсекционалы уже диктуют нам, как правильно говорить, или как следует орудовать саперной лопаткой на минном поле инфантильных обидок, чтобы не дай бог не оскорбить чувства очередной снежинки и не нанести ей лингвистическую травму.

👇🏻👇🏻👇🏻

Не будете прорабатывать лингвистическую травму от гендерных языковых практик — отключим газ,
или о небинарной морфемике патриархального языка и веганской этичной горизонтальной квир-френдли сейф-спейс парадигме существительных

Давеча заметила новый для себя символ в обозначении представителей той или иной профессии во множественном числе, которым пользуются обитатели соевых плантаций и им сочувствующие. Некоторые из вас точно видели редактор_ок и дизайнер:ок — вчера я с широко распахнутыми глазами лицезрела специалист*ок.

Любопытно, что в русском языке я мало наблюдала (или почти не видела) вариант с внутренним маюскулом (Binnenmajuskel*), который был распространен в немецком языке по крайней мере еще в нулевых: SpezialistInnen. Начало морфемы, а именно суффикса женскости, пишется с большой буквы — это и есть внутренний маюскул. По-русски это выглядело бы так: специалистКи.

Употребление привычного нам варианта специалисты в отношении неограниченного круга лиц вне зависимости от их пола — это, как считают приверженцы теории пересечения (они же интерсекционалы), приверженцы гендерной лингвистики и идеалисты другого толка, есть угнетение женщин в том плане, что их меньше видно. Видимость, видите ли, низкая, как и проявленность оных в языке. Но ежели добавить суффикс женскости и какой-нибудь символ, который будет означать, что речь идет не только о женщинах (в варианте специалистки), но об обоих полах (специалист_ки, специалист:ки, специалист*ки), то вот тогда заживем. Я уже как-то высказывалась отдельно, что такой абсолютный сепироуорфизм, полагающий аксиомой то, что язык влияет на или определяет сознание, среди в том числе лингвистов (что не может меня не печалить) есть чистой воды ненаучный, недиалектический и в целом мракобесный подход. (К слову, утверждала я это еще несколько лет назад, будучи более центристской и либеральной, чем я есть сейчас; за что, кстати, успела получить на орехи от либеральной коллеги.)

Вопросы к гендерной лингвистике и апостолам ея прозападным исследователям, которые меня в связи с этим интересуют — пока полушуточно, но как знать:

1. Ограничен ли чем-нибудь набор символов для этого морфемного расчленения или его размер потенциально бесконечен?

2. Есть ли какая-нибудь зависимость между количеством гендеров и количеством этих символов?

3. Ну хорошо, допустим, сейчас с помощью насаждения суффиксов женскости и новой орфографии мы повысим видимость и проявленность женщин, отчего те станут менее угнетаемыми. А как быть с тем, что данная орфография и морфемика бинарны? Как небинарным-то людям проявляться в морфемике? Как будет выглядеть веганская этичная горизонтальная квир-френдли сейф-спейс парадигма существительных? А парадигма прилагательных и артиклей в тех языках, где и во множественном числе представлена (ой, простите, оговорилась, правильно будет так: видима и проявлена) категория рода (например, в чешском [1])?

Чем больше гендеров, чем шире этот квир-спектр, тем больше граммем будем встраивать в парадигму этого косного, патриархального языка, повышая количество граммем до потенциально бесконечного числа? Появится новая грамматическая категория, а именно категория гендера (не путать с существующей категорией рода)? Языки начнут массово приобретать всё больше агглютинации, грамматическая категория гендера начнет проявляться в спряжении глаголов, в склонении именных групп — объектов, — так что языки начнут походить на какой-нибудь баскский [2]? Оно, конечно, я малость разошлась в полете своей мысли (и вообще всегда хотела хоть чуточку прикоснуться к баскскому языку), но как знать, авось еще и застану зарождение новой грамматической категории в этом дивном новом мире.

👇🏻👇🏻👇🏻

Как учить иностранный язык?

Ответ вкратце: так, как вам нравится.

Более длинный ответ: мне бы хотелось затронуть тему интуитивного, что ли, изучения иностранных языков. В различных популярных материалах, посвященных теме изучения языков, нередко путают даже такие базовые понятия, как метод и техника, низводя весь процесс изучения до одной-единственной техники (мол, просто смотрите сериалы или просто читайте книжки по методу Франка). Я бы посоветовала никого не слушать и, как сейчас модно выражаться, прислушаться к себе.

Главное, что телега должна поехать. Для этого достаточно прийти в библиотеку, магазин или торренты, полистать разные учебники и выбрать тот, который вам больше всего понравился, — это, разумеется, в том случае, когда есть из чего выбирать, ибо бывают такие языки, для которых учебник хорошо если в принципе существует. По ходу дела уже разберетесь, нравится вам этот учебник или нет и нужно ли его менять на какой-то другой.

Когда я начинала преподавать — во второй половине нулевых, — в лингводидактике было модно следовать строго коммуникативному методу, да еще и с преподаванием целевого языка собственно на целевом языке с самого начала. Несмотря на устные заявления, следовали этому правилу немногие, в то время как у меня получалось иметь на занятиях долю немецкого, близкую к единице.

Однако меня не покидали мысли о том, что по крайней мере отдельные техники грамматика-переводного метода тоже могут быть полезны. Сейчас же я полагаю, что, раз коммуникация в моей картине мира не является главной целью языка (уж по крайней мере не является единственной), то и строго коммуникативный метод неоптимален. В конце концов, взрослая особь человека разумного наделена абстрактным мышлением — так почему бы им не воспользоваться? А именно зачем отказываться от изучения грамматики?

Поэтому когда я сама взялась изучать финский язык в возрасте тридцати лет, я решила плыть по течению и учить язык так, как мне самой желается. В частности, поначалу я выписывала практически все предложения в тех текстах, что мне встречались, и делала синтаксический разбор оных, ведь приобретение языка — это не только приобретение лексики, но еще и приобретение грамматики, включая синтаксис, которому в известных мне учебниках по немецкому уделяется не так много внимания (в учебниках по финскому тоже не особо).

Я обожаю дриллы — однотипные задания на тренировку того или иного феномена — и терпеть не могу так называемые задания творческие в духе „напишите другу открытку из отпуска“. Правда, тут стоит понимать, что я всё-таки живу в стране изучаемого языка, поэтому мне сама жизнь регулярно — ежедневно — подкидывает подобные задания, от которых я не отказываюсь в виде того, что не прошу общаться со мной по-английски.

В общем, мало-помалу мой колобок докатился до экзамена по финскому языку на уровни B1-B2. На этой неделе мне пришел результат экзамена, где я получила оценки, соответствующие уровню B2 по всем четырем аспектам: чтение, аудирование, письмо, говорение. Сама я оцениваю у себя письмо и говорение скорее на B1.

Но всё же это значимая ачивка, которая среди моих палестин подтверждает право на существование моего хаотичного подхода к изучению языка: и с таким подходом к изучению можно сдать экзамен и как-то существовать в обществе.

К каким упражнениям душа лежит, те и надо делать. Всех советчиков — в сад. Dixi.

Презервативная

На одной олимпиад по русскому языку, в которой я участвовала в бытность свою школьницей, было такое задание: напишите как можно больше слов женского рода, оканчивающихся на -ая и обозначающих некое функциональное помещение, — что-то типа прачечной и булочной. Я выдавила из себя несколько нормальных слов, перешла к другим заданиям, сделала всё, что могла, и вернулась к этому. Делать было нечего — ну хоть повеселиться. Я исходила из тех соображений, что за моего выпущенного на волю трикстера мне не будут снижать баллы, и принялась беззастенчиво выдумывать слова и обрезать понятия: помню, что написала надвратную (просто надвратной, насколько я знаю, не существует — есть только надвратная церковь).

Но вот до презервативной я не додумалась — а она возьми и появись в Москве. Занятно!

Ладно, не всё на сложных щах вещать — иногда можно и возностальгировать.

Орлята учатся писать.

Олды тут?

👆🏻👆🏻👆🏻

***
Два года назад, когда мой старший сын учился во втором классе, я подавала для него заявление на углубленный предмет и второй иностранный язык. В качестве второго иностранного маленьким жителям нашего города предлагается один из шести языков на выбор: русский, немецкий, французский, испанский, китайский и шведский. Сыну я высказала робкое предложение китайского, втайне надеясь на то, что буду учиться по его же учебникам, которые он носил бы домой. Мой папа ратовал за испанский из тех соображений, что на нем разговаривает значительная часть населения мира. Муж никаких предложений не высказывал, ибо он естественные языки недолюбливает как класс. А сын возьми и выбери шведский, потому что хочет прочитать в оригинале те произведения Свена Нурдквиста, которые не переведены на другие языки, а также пообщаться с не менее известным шведом Маркусом Перссоном — одним из создателей его любимой игры „Майнкрафт“.

***
Попробую оформить в буквы некое подобие заключения. По большому счету, рассуждения о цели изучения языков довольно-таки бессмысленны. Изучение языка — это для романтиков, для мыслящих хаотично и для пытающихся найти логику в окружающем нас вневременном хаосе.

Ссылки:
1. https://de.wikipedia.org/wiki/Baskische_Sprache#Verbalmorphologie
2. R. W. Fasold, J. Connor-Lintion. An Introduction to Language and Linguistics, стр. 222 и 223. https://repository.bbg.ac.id/bitstream/531/1/An_Introduction_to_Language_and_Linguistics.pdf (Скачивайте бесплатно учебник, пока он доступен для скачивания.)

👆🏻👆🏻👆🏻

Однако, выбирая карельский или вепсский, я имею меньше возможностей познакомиться с бОльшим числом чего-то нового. И здесь, обращая свой взор на новые языковые семьи, я поступаю довольно конформистски, выбирая, скажем так, флагманские языки каждой из семей: из сино-тибетской — китайский, из семитской — арабский, ну и корейский, который является и вовсе изолированным языком (язык/диалект чеджу не в счет), то есть не вписывающимся ни в какую семью. Изолированный язык — это не просто красиво, но еще и весело. Еще веселее корейского будет баскский язык, тоже изолированный, но эти тысячу и одну зависимость* для верного спряжения глагола я, пожалуй, оставлю себе на сладкое, то есть на пенсию.

*Решила перепроверить сама себя и из немецкоязычной статьи в „Википедии“ о баскском языке [1] узнала, что грамматисты XVIII века насчитывали не менее 30 952 словоформ одного баскского глагола. То есть можно сказать, что в своей оценке порядка числа зависимостей, которую так-то я привела для красного словца, я даже почти и не ошиблась. К сожалению, ссылки на источник этого утверждения нет, но я охотно верю, ибо ничего принципиально невозможного ни для языка как системы, ни тем более для баскского языка тут нет.

Продолжая разговор о целях изучения языка, я никак не смогу избежать вопроса политического — пусть мне бы очень этого хотелось в рамках данного блога. А не смогу хотя бы потому, что язык и политика тесно переплетены между собой — на эту тему можно почитать соответствующий раздел в оксфордском учебнике по лингвистике, который я уже рекомендовала в первом посте [2].

Собственно, знание китайского, корейского или арабского нужно мне для всё того же разнообразия — только уже не языкового или биологического, а разнообразия информационного. Читать об арабоязычных странах, о Китае и КНДР на английском (или немецком) языке означает серьезно себя ограничивать в той информации, которую я потенциально могла бы получить, и обрекать себя на то смещение, которого я даже не замечу, — именно это наиболее опасно. Безусловно, в российских вузах есть школа востоковедения, и можно было бы ограничиться материалами русскоязычных востоковедов — просто для разнообразия и в противовес материалам англо- и немецкоязычным, — но всё равно куда интереснее таки причаститься святых тайн оригинала. Это, если хотите, мой филологический подход к жизни.

Причем смещение это существует не только в публицистике, но даже и в науке. Нам ведь рассказывают, что нужно обращать внимание на импакт-фактор журнала и индекс Хирша, однако, чем дальше в лес, тем толще партизан: чем больше научных статей на английском языке я читаю, тем пуще понимаю, насколько для популярных журналов, как бы ни старались их редакции, принципиально невозможно избавиться от конфликта интересов. Так же невозможно справедливее распределять оплату труда всех, кто причастен к исследованию, что тоже создает смещение в представленности разных авторов, разных школ и разных идей — действительно разных, а не постулируемо разных, симулякразных. Вот и для того, чтобы читать научные статьи и профессиональную литературу на китайском, корейском или арабском, я бы хотела выучить как минимум один из этих языков — или все эти языки друг за другом.

👇🏻👇🏻👇🏻

Зачем учить языки? Какой язык выбрать?

Вкратце: низачем. Правда, я не понимаю, как такой вопрос в принципе может встать перед человеком, ибо для меня он сродни вопросу „зачем дышать“ или „зачем жить“. Поэтому простите меня за кликбейтный заголовок, но здесь я не ставлю себе цели даже попытаться ответить на вопрос полно, а лишь общо порассуждаю об основных целях и пропущу вопрос через призму личного опыта.

Изучение иностранного языка — это создание языкового разнообразия, ограниченного мозгом отдельно взятого человека. Так же фундаментально, как биологи порой отвечают на вопрос о необходимости разнообразия биологического, лингвисты отвечают на вопрос о необходимости разнообразия языкового. К слову, разнообразие языков можно считать и частным случаем разнообразия биологического.

Если полагать язык одним из средств мышления, то изучение нового языка взрослым человеком, может быть, и не сильно обогатит диалектику изучающего язык, но по крайней мере познакомит его с новыми феноменами, которые в родном языке или предыдущих изучаемых языках ему еще не встречались: один только частичный падеж и агглютинация чего стоят. Одно дело — читать про агглютинацию в учебнике по языкознанию, а совсем другое — щупать ее своими пальцами, собирая слова из кубиков. Агглютинация логична и уже потому невероятно красива. Я намеренно не буду объяснять в этом посте, что такое частичный падеж и агглютинация, ибо эти темы требуют отдельного обстоятельного освещения.

Впрочем, изучающий новый язык человек, каким бы язык ни был — агглютинативным или нет, — неминуемо ощущает себя тем самым младенцем, который собирает нечто из кубиков. По отношению к новому языку, изучаемому с нуля, человек становится бессловесным новорожденным, что сначала внимательно следит за окружающими его взрослыми, а затем начинает потихоньку гулить и произносить первые слоги. Любой новый язык будет обеспечивать питательную эйфорию: неужели я могу что-то сказать.

Моя же история изучения языков такова, что среда активно мне их предлагала, а я брала от нее всё, не особо задаваясь вопросом, зачем мне нужен тот или иной язык. И лишь сейчас, на четвертом десятке своей жизни, я подошла к той ситуации, когда среда мне больше ничего уже не предлагает и я потому совершенно вольна в выборе следующего языка для изучения. После того, как я доведу свой финский до уровня примерно B2, я буду учить один из четырех языков: либо китайский, либо корейский, либо арабский, либо карельский.

В пользу первых трех говорит то, что это новые для меня языковые семьи: в моем активе пять языков индоевропейской и один язык уральской семьи. Карельский же язык относится к уральской семье, поэтому наверняка после финского пойдет как по маслу. Да и вообще это романтично — выучить один из языков части своих предков — правда, по всей видимости, предки мои разговаривали не только на русском и карельском, но еще и на вепсском и мерянском. Вепсский и мерянский тоже относятся к уральской семье, к финно-угорской ее ветви — той же, к которой принадлежат финский и карельский и ряд других языков. При этом мерянский язык уже вымер в результате ассимиляции мерян славянами, а вепсский находится под угрозой исчезновения, поэтому, выбирая между живыми карельским и вепсским, руку помощи стоило бы протянуть вепсскому. Или же это естественный процесс и в сортировке больных языков стоит заняться тем, у кого больше шансов на выживание, сиречь карельским?

👇🏻👇🏻👇🏻

👆🏻👆🏻👆🏻

Старший сын занимается на русском языке удаленно следующими предметами: русским языком, литературой, развитием речи, математикой и программированием. И если русский язык ему интересен как явление и как система, то применительно к развитию речи у него была чуть ли не идиосинкразия. Но несколько лет труда дали всходы: сейчас он ведет блокнот с записями о школьных буднях, которые отдельными фразами напоминают мне „Лёлю и Миньку“ Зощенко и „Денискины рассказы“ Драгунского. Более того, недавно он еще и поинтересовался у меня качеством своих текстов: скажи, мол, мам, насколько они связные и лексикологически насыщенные. Младший сын чуть больше года назад тоже начал заниматься удаленно — чтением и письмом. Сейчас он в состоянии прочитать текст из нескольких коротких предложений подряд и написать печатными буквами предложение — правда, в своей письменной речи он пока не всегда понимает, что слова в предложении должны идти одно за другим слева направо, а не располагаться абы как.

Что ж, пока хватит.

Источники:
1. R. W. Fasold, J. Connor-Lintion. An Introduction to Language and Linguistics, стр. 222 и 223. https://repository.bbg.ac.id/bitstream/531/1/An_Introduction_to_Language_and_Linguistics.pdf (Скачивайте бесплатно учебник, пока он доступен для скачивания.)
2. S. G. Kouritzin. Face[t]s of First Language Loss, стр. 12 и 13. https://openlibrary.org/books/OL34206M/Face_t_s_of_first_language_loss (Здесь можно зарегистрироваться на сайте и брать книгу почитать бесплатно для часовой сессии, причем количество сессиий, как я понимаю, не имеет ограничений.)

👆🏻👆🏻👆🏻

Тезис четвертый
Экспозиции ребенка перед родным языком должно быть настолько много, насколько это возможно. Нахождение в среде само по себе уже создает достаточную экспозицию перед языком среды. Оговорюсь, что я имею в виду типичные ситуации, когда ребенок посещает как минимум детский сад или школу, где язык среды является языком обучения.

Нередко сразу после переезда у родителей есть ожидания того, что спустя пару месяцев — а то и недель — ребенок начнет фонтанировать беглой речью на языке среды, потому что в лингвистической народной мифологии распространено такое утверждение, что ребенок всё впитывает, словно губка, и учит язык быстрее взрослых. Это утверждение лучше забыть, потому что без научного подхода, во-первых, невозможно понять, что такое собственно „бегло говорить на языке“ (у разных людей будут разные критерии этого „бегло говорить“), а, во-вторых, взрослый человек, в отличие от ребенка, обладает лучшим понятийным аппаратом и уровнем абстракции, которые при грамотном подходе очень помогают изучению языка и приобретению как грамматики, так и лексики и фонетики. Собственно, говорить на финском языке, в том числе строить на нем предложения, я начала намного раньше обоих своих детей. Я была поставлена в такие условия (и в том числе сама себя в них поставила), что у меня просто не было иного выхода, как завязывать на себя всю внешнюю коммуникацию с финскими инстанциями. Однако, да, сейчас мои дети говорят на финском лучше меня.

Психоневрологически здоровый ребенок язык среды приобретет обязательно — просто не стоит форсировать события. Причем нередко срок зависит еще и от особенностей психики ребенка — да и не только детей: в работе со взрослыми учениками это тоже стоит учитывать. Старший сын в первый год жизни в Финляндии никогда не заводил общение сам — он лишь отвечал на предложения оного, да и то не всегда. Однако он и в России не считал нужным общаться с большинством ровесников: собственно, в России, насколько я помню, у него был всего один друг — товарищ по шахматной секции. Младший сын, напротив, в детском саду тянул руку, желая ответить на вопрос о содержании сказки, даже если ничего не понял. Впрочем, в общих играх с финскоязычными детьми он в первый год сада тоже по своей инициативе не участвовал — предпочитал играть с русскоязычной девочкой и арабоязычными детьми. В целом одного года в детском учреждении обоим сыновьям хватило, чтобы почувствовать себя увереннее и считать свою речь достаточно беглой для инициации общения в том числе с носителями финского.

Так вот, если вернуться к количеству экспозиции ребенка перед родным языком, то сколько времени остается после детского сада или школы и необходимых кружков, столько времени и нужно отдавать родному языку. В частности, это чтение книг детям или уже самими детьми, просмотр фильмов, игры с детьми, настольные игры и, наконец, уроки. Причем в Финляндии уроки родного языка положены ребенку бесплатно, если находится минимум четыре ребенка одной возрастной страты, готовые ходить в одну и ту же школу на уроки этого языка. Старший сын два года ходил на такие, но их эффективность в нашем случае оказалась намного ниже, чем на индивидуальных уроках с той учительницей, которую я сама выбрала, поэтому впоследствии мы отказались от этих уроков. Хотя, безусловно, такие уроки лучше, чем совсем ничего.

👇🏻👇🏻👇🏻

👆🏻👆🏻👆🏻

Тезис второй
Экспозиция ребенка перед родным языком должна быть качественной. Экспозиция перед языком — это такие обстоятельства, когда ребенок слышит, читает язык или вынужден порождать на нем речь.

Я полагаю, что во многих случаях ребенок школьного и старшедошкольного возраста, перевезенный за границу, будет демонстрировать лучший уровень владения родным языком на момент переезда, если далее языком не заниматься специально. Специально — это не просто общаться на родном языке в семье, но еще и читать на нем книги, смотреть фильмы, обеспечивать изучение родного языка в идеале под руководством преподавателя. Иначе говоря, если ребенок уехал за границу первоклассником, то без приложения родителями дополнительных усилий родной язык у него так и останется на уровне первоклассника. А если и вовсе уехал ребенком, не умеющим ни читать, ни писать, то без прицельного обучения он вряд ли станет читать и писать на родном языке, даже несмотря на то, что в школе его будут учить чтению и письму на языке среды, хотя наверняка здесь также играет роль зависимый фактор, а именно то, что семья, не обеспечивающая ребенку изучение родного языка, вряд ли обеспечивает остальную качественную экспозицию. Из этого вытекает третий тезис.

Тезис третий
Как минимум ребенок должен научиться читать и писать на родном языке.

👇🏻👇🏻👇🏻

Тезисы о сохранении родного языка у детей, проживающих за границей

В первом посте соберу практические тезисы, которые сформировались у меня за несколько лет, — пока без обилия ссылок на научную и профессиональную литературу. Так заодно и проверим исходное состояние гипотез перед прицельным изучением литературы для каждой из гипотез.

Тезис первый
Необходимый минимум для сохранения у ребенка родного языка — это общение в семье исключительно на этом языке, причем языке чистом*, то есть без смешения и переключения кодов, что по-английски называется code-mixing и code-switching соответственно [1]. Смешение кодов — это непроизвольное использование двух языков в речи, а переключение, наоборот, произвольное, или намеренное.

Общение на русском должно быть двусторонним, то есть, во-первых, сами родители должны говорить на русском языке без вкрапления языка среды. Безусловно, это не всегда возможно из-за наличия в стране проживания тех предметов и явлений, которым нет аналогов в России и которые не назвать кратко одним словом или двумя. Однако таких предметов и явлений не очень много, и я полагаю, что переключение кодов в случае использования этих слов не влияет на негативные исходы касательно родного языка, такие как потеря языка (language loss, language attrition, language regression, language erosion), смещение в пользу языка среды (language shift), субтрактивное двуязычие (subtractive bilingualism) (определения всему этому даны в [2]). Отмечу, что в перечислении этих негативных исходов нет одного критерия деления и что одно и то же индивидуальное явление или наблюдение в зависимости от исследования может называться по-разному.

Во-вторых, от самого ребенка необходимо по мере возможности требовать языка без смешения и переключения кодов. У моего старшего сына смешения кодов нет вовсе, а к переключению он прибегает крайне редко — пожалуй, не больше, чем носитель русского, проживающий в России. А вот у младшего сына наблюдались или наблюдаются как смешение / переключение кодов, так и интерференция. Пример смешения / переключения (затрудняюсь понять, что это): „Perjantaina пойдем кататься на коньках“ (perjantaina — это в пятницу). Что касается интерференции финского в русский, то, в частности, я замечаю у него излишнее, а местами и аграмматичное использование родительного падежа в функции частичного, или партитива: „Надо купить в магазине молока и яйцА“ (здесь у него яйца использовано в единственном числе). Или: „Виталик играл в „Майнкрафт“ один часА“.

Так вот, с устранением смешения и переключения кодов у младшего сына я вроде бы справилась таким образом, что намеренно создавала ему ситуации коммуникативной неудачи. Ребенка того возраста, который позволяет осознать существование нескольких языков, можно просить повторить свою фразу без смешения и переключения кодов: „В пятницу пойдем кататься на коньках“. Таким образом обозначается неготовность родителя отвечать на некорректно сформулированый вопрос или утверждение.

*Отдельно отмечу, что под чистым языком я имею в виду в данном случае именно отсутствие смешения и переключения кодов. Использование в речи заимствований к чистоте языка отношения не имеет: я кринжую от рассуждений о так называемой чистоте русского языка. Как носительница русского языка и как лингвист я использую глагол кринжевать и не наношу тем самым русскому языку никакого вреда. Разумеется, я могу использовать что-то вроде кривиться, с кислой миной дивиться и прочее, но иногда хочется и покринжевать. В конце концов, использованием глагола кринжевать и производных я поддерживаю продуктивность словообразовательной модели.

👇🏻👇🏻👇🏻