Издательство «Иллюминатор»

Конец августа. Начало сбора винограда. Именно эта удивительная культура дала название одной из самых любимых нами деталей книжного оформления.

Конечно же, речь идет о виньетках (уменьшительное от фр. vigne — виноградная лоза) — тех самых небольших рисунках, которые придают странице композиционную завершенность и особое очарование.

Первоначально виньетки представляли собой изображения в виде виноградных лоз, гроздьев винограда и других орнаментальных растительных мотивов. Искусные книгопечатники прошлого помещали их в качестве заставок в начале текста, украшали витиеватыми узорами концовки, титульные листы, обложки и переплеты изданий. С развитием книжного дела тематика виньеток стала разнообразнее, рисунками начали декорировать сам текст, поля и угловые части страницы.

Выбрали среди наших виньеток флористические примеры. Многие из них стали элементами оформления наших изданий из серии «Слово переводчику». Каждую главу книги «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика» Натальи Мавлевич завершает «классическая» виньетка в виде виноградной лозы. А книга Григория Кружкова «Записки переводчика-рецидивиста» получилась, пожалуй, самой богатой на виньетки. Помимо загадочной мандрагоры, сидящих на ветвях и сравнивающих два перевода китсовской оды «К Осени» малиновок и множества других любопытных, порой шутливых и трогательных миниатюр, после каждого литературоведческого разбора — «сеанса черной магии с полным ее разоблачением» — читателя ждет словесная виньетка от автора — лирическое отступление или занятный случай.

#слово_дня

445 лет назад Мишель Монтень получил из типографии первое издание «Опытов» и выехал из своего замка, чтобы преподнести книгу королю Генриху III. После официального визита писатель и мэр города Бордо отправился в Италию.

Почти 200 лет дневник итальянского путешествия лежал на дне сундука в замке Монтеня. В 1770 году рукопись обнаружил аббат Прюни, в 1774-м «Дневник» вышел в свет, а 250 лет спустя Наталья Мавлевич перевела путевые заметки знаменитого гасконца на русский язык. Монтень стал одним из самых любимых писателей и главных собеседников Натальи Мавлевич еще во времена ее студенчества, а удивительный сундук из зáмковой библиотеки — названием для книги о неслучайных случайностях в жизни «заядлого переводчика».

О том, как «заговорить Монтенем», о словотворчестве и камертонах в переводе — читайте в интервью с Натальей Мавлевич на нашем сайте.

О портретах «королевы русского юмора»

Очень часто в статьях о жизни и творчестве Тэффи можно встретить любопытную фотографию, которую подписывают примерно так: «Надежда Тэффи в молодости. Фото начала XX века». На снимке — одетая по моде той эпохи прекрасная молодая женщина, но совсем не Тэффи, а современница писательницы — английская актриса и певица Лили Элси (фото справа).

Сама Тэффи от души посмеялась бы над этой путаницей (может, всему виной роскошные шляпы двух дам?) и обязательно вспомнила бы, что Григорий Распутин тоже принял ее за англичанку, но на самом деле просто хотел привлечь внимание писательницы, на которую не действовали чары влиятельного «старца»:

— Ты вот лучше, умница, ко мне приходи, я тебе много чего порасскажу, чего не знаешь. Ты не из англичанок будешь?
— Нет, совсем русская.
— Личико у тебя англичанское. Вот есть у меня в Москве княгиня Ш. Тоже личико англичанское.

Многие портреты Тэффи, увы, не сохранились. В книге «Моя летопись» она описала, как позировала Репину. Портрет получился «волшебно-нежный, совсем неожиданный, не похожий на могучую лепку репинской кисти», но картина так и не попала к писательнице. По словам художника, портрет был послан на выставку в Америку и «застрял в таможне». Знакомые Тэффи подозревали, что Репин продал картину, но не хотел в этом признаваться.

Еще один портрет пропал во время революции. По воспоминаниям Тэффи, художник Плейфер изобразил ее в белом хитоне, с синим покрывалом на голове. Портрет очень понравился другу Тэффи, помещику Щ. из Ковенской губернии. Он «выпросил» картину и увез к себе в имение, где повесил на почетное место и всегда перед ней ставил вазу с цветами. Во время революции помещичий дом, библиотека и коллекция картин сильно пострадали, но помещику, как вспоминает Тэффи, удалось разыскать ее портрет:

…он висел в красном углу рядом с Николаем Чудотворцем и Иверской… Благодаря белому хитону и синему покрывалу, да еще вазе с засохшими цветами, баба, забравшая его, приняла меня за святую и зажигала передо мной лампадку.

Дальнейшая судьба портрета Тэффи неизвестна.

Август — время Персеид

Каждый год в середине августа на черном бархате неба вспыхивают светящиеся искры, тонкие серебряные нити рассекают небосвод и внезапно гаснут в ночной мгле. А в грядущую ночь ожидается кульминация небесного представления — завораживающих Персеид. К концу месяца наша планета завершит путешествие сквозь шлейф, оставленный кометой Свифта — Таттла. Именно в это время мириады космических частиц, летящих со стороны созвездия Персея, попадают в земную атмосферу и мгновенно сгорают, оставляя на небе стремительные светящиеся линии.

Пусть насладиться ночным «звездопадом» из-за засвеченности ночного неба в большом городе у нас вряд ли получится, накануне кульминации Персеид вспоминаем миф о победе античного героя над Медузой горгоной, который Николай Кун пересказал в книге «Легенды и мифы Древней Греции». Любопытно, что одна из самых ярких звезд созвездия Алголь (в переводе с арабского «призрак») на атласах соответствует глазу свирепого чудища.

Взял Персей щит Афины Паллады – как в зеркале отразились в нем горгоны. Которая же из них Медуза? Как две капли воды похожи друг на друга горгоны. Из трех горгон лишь Медуза смертна, только ее можно убить. Задумался Персей. Но помог ему быстрый Гермес. Он указал Персею Медузу и тихо шепнул ему на ухо:

– Скорей, Персей! Смелее спускайся вниз. Вон, крайняя к морю, Медуза. Отруби ей голову. Помни, не смотри на нее. Один взгляд – и ты погиб. Спеши, пока не проснулись горгоны!

Как падает с неба орел на намеченную жертву, так ринулся Персей к спящей Медузе. Он глядит в ясный щит, чтобы верней нанести удар. Змеи на голове Медузы почуяли врага. С грозным шипением поднялись они. Пошевельнулась во сне Медуза. Она уже приоткрыла глаза. В этот миг как молния сверкнул острый меч. Одним ударом отрубил Персей голову Медузе. Ее темная кровь потоком хлынула на скалу, а с потоками крови из тела Медузы взвились к небу крылатый конь Пегас и великан Хрисаор.

Сегодня Всемирный день книголюбов!

С интересом рассматриваем «Золотую полку» Юрия Олеши. Именно так называется один из разделов его книги «Ни дня без строчки», в котором собраны размышления писателя о магии слова.

Однажды мне попала в руки книга Шеллера-Михайлова, какой-то роман из собрания сочинений этого писателя, изданный «Нивой». Я стал читать этот роман — некую историю о денежно-наследственной неудаче в среде не то чиновничьей, не то профессорской... Бойко написано, но ни следа очарования, магии. Свадьбы, векселя, интриги, вдовьи слезы, прожигающие жизнь сынки... И вдруг, перейдя к одной из очередных страниц, я почувствовал, как строчки тают перед моими глазами, как исчезает страница, исчезает книга, исчезает комната, и я вижу только то, что изображает автор. Я почти сам сижу на скамейке, под дождем и падающими листьями, как сидит тот, о ком говорит автор, и сам вижу, как идет ко мне грустная-грустная женщина, как видит ее тот, сидящий у автора на скамейке...

Книжка Шеллера-Михайлова была по ошибке сброшюрована с несколькими страницами того же «Нивского» издания сочинений Достоевского. Страницы были из «Идиота».

Я не знал, что читаю другого автора. Но я почти закричал:

— Что это? Боже мой, кто это пишет? Шеллер-Михайлов? Нет! Кто же?

И тут взгляд мой упал на вздрогнувшее в строчке имя Настасьи Филипповны... И вот еще раз оно в другом месте! Кажущееся лиловым имя, от которого то тут, то там вздрагивали строчки!

Колоссальна разница между рядовым и великим писателем!

«Шалун, пишущий стихи», становится Поэтом

205 лет назад, в августе 1820 года, вышла первая поэма Пушкина «Руслан и Людмила». Как отмечает Юрий Лотман в книге «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя», сочинение вызвало «разноречивые толки», но безусловно стало ясно: «жизненный путь Пушкина определился однозначно — и в собственных глазах, и в глазах общества отныне он не шалун, пишущий стихи, а Поэт».

Пушкин, находившийся в то время в южной ссылке, понимал, что теперь его поведение и даже внешность «таинственно, но прочно» связаны с его поэзией. Помимо этого, ему приходилось считаться с тем, каким, согласно идеалам романтизма, должен быть «служитель муз».

Пушкин не раз мистифицировал собеседников и издателей, а через них более важный для него круг читателей для того, чтобы окутать свою поэзию романтической легендой, представляя стихи как «лирический дневник сердца».

Так, еще до выхода поэмы «Бахчисарайский фонтан» Пушкин сознательно вызывал слухи о связи текста с его личными любовными переживаниями. В одном из писем Пушкин замечает:

Так и быть я Вяземскому пришлю Фонтан — выпустив любовный бред — а жаль!

Однако изучение черновиков поэмы показывает: никакого «любовного бреда», якобы изъятого при публикации, не было. Это свидетельствует о стремлении Пушкина создать в литературе «вторую биографию», которая служила бы «связующим контекстом для его произведений».

Такое романтическое жизнеощущение послужило для Пушкина точкой опоры и обеспечило необходимое чувство «единства личности». О положении поэта в тот момент Лотман пишет:

Коллежский секретарь и стихотворец в мире, в котором все определялось чинами, человек без средств, постоянно погруженный в денежные заботы, в обществе людей обеспеченных и широко тративших деньги, штатский среди военных, двадцатилетний мальчик среди боевых офицеров <…>.

Надо было быть поистине гениальным не только поэтом, но и человеком, чтобы в этих условиях не дать себя соблазнить ни одной из пошлых масок общественного маскарада, не представляться

…Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,

а твердо и уверенно строить свою личность, создавая ее постоянно как оригинальное и законченное художественное произведение.

Неудачное соседство

С чем сравнить яркие метафоры в художественном тексте? Со вспышкой, озарением, звездой, чей свет открывает новый взгляд на привычные вещи и явления. А дело переводчика — подобно призме, собрать и донести до читателя эти драгоценные искры. Но порой случается так, что неудачное соседство двух враждующих слов подсвечивает совсем не то, на что автор хотел обратить внимание читателя.

В книге «Слово живое и мертвое» Нора Галь разбирает множество таких примеров, когда в одну словесную телегу впрягают «коня и трепетную лань».

«”Пыль наводнила пространство”. Можно сказать: толпа наводнила улицы. Образность этого слова уже несколько поблекла, его воспринимаешь наравне с ”затопила” или просто как “заполнила”, и с толпой оно не спорит: толпа может казаться потоком, рекой, разнобоя тут нет. Но вот наводнять очутилось в соседстве с пылью или песком, с чем-то сухим и сыпучим — и вновь напоминает о своем происхождении, о воде !

”Взял камень и засветил им в… фонарный столб”. Смелое засветил было бы удачно в любом другом сочетании. Но рядом с фонарем заново ”вспыхивает” его прямое значение. Тут лучше запустил».

Особенно осторожно, пишет Нора Галь, надо обращаться с идиомами, которые, оказавшись по соседству с враждующими с ними словами, «утрачивают привычную стертость, и сквозь второе, переносное значение вдруг проступает их изначальный смысл и облик». Это самые коварные ловушки.

«Человек ”спрятал голову в ладонях, стараясь взять себя в руки”. В привычном речении эти руки уже не заметны, воспринимаешь только общий переносный смысл. А вот рядом с ладонями вторые руки, так сказать, ”вылезают” — надо обойтись без них: человек мог бы постараться овладеть собой».

«А вот влюбленный говорит женщине какие-то слова, ”целуя ее в шею и теряя при этом голову” — тоже соседство не из лучших!»

«Когда вокруг бродят волки, не надо людям “хватать быка за рога”, лучше скорей взяться за дело».

«Молодым гепардам, которым не досталась убитая их папашей газель, не стоило в переводе приписывать волчий аппетит: упомянутый в переносном смысле третий представитель животного мира тут излишен. Когда волчий аппетит у человека, — замечает Нора Галь, — это образно, забавно. Отнесенные же к другому зверю эти слова буквальны и смешны: вряд ли кто вычислял, насколько у волка аппетит лучше, чем у гепарда».

Долгие годы Ван Гог искал свой путь, пока однажды не осознал, что его предназначение — искусство. Но и перед тем, как приступить к живописным опытам, художник тщательно оттачивал мастерство рисунка. 31 июля 1882 года Винсент писал брату Тео:

Когда я вижу, как разные знакомые мне художники корпят над своими акварелями и картинами, но никак не могут с ними справиться, я всегда думаю только одно: «Друг, у тебя нелады с рисунком». Я ни одной минуты не жалею, что начал не с акварели и не с живописи. Я уверен, что возьму свое, если только сумею прокорпеть над работой до тех пор, пока моя рука не станет тверда во всем, что касается рисунка и перспективы. Но когда я наблюдаю, как молодые художники делают композиции и рисуют из головы, затем, тоже из головы, наобум малюют что попало, а после смотрят на свою мазню издали, мрачно корчат многозначительные рожи, пытаясь уяснить, что же, черт побери, может она означать, и, наконец, делают из нее нечто вроде картины, причем все время из головы, — тогда мне становится тошно и я начинаю думать, что это чертовски скучно и из рук вон плохо.

И эти господа еще спрашивают у меня не без некоторой снисходительности в голосе, не начал ли я уже писать!

Мне, конечно, тоже иногда случается на досуге побаловаться, так сказать, с клочком бумаги, но я-то придаю своей мазне не больше значения, чем негодной тряпке или капустной кочерыжке.

Надеюсь, ты поймешь, что я держусь за рисование по двум причинам: во‑первых, потому что я любой ценой хочу набить себе руку в рисунке; во‑вторых, потому что живопись и работа акварелью сопряжены с большими расходами, которые в первое время не окупаются, причем расходы эти удваиваются и учетверяются при недостаточном владении рисунком. Если же я влезу в долги и окружу себя холстами, не будучи уверен в своем рисунке, моя мастерская очень быстро превратится в подобие ада, что и произошло с одной мастерской, которую мне довелось видеть; подобная перспектива едва ли может меня прельстить.

#ван_гог_сегодня_написал

Вишенье да ягоды

Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь, девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему,
Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной.
Не ходи подслушивать
Песенки заветные,
Не ходи подсматривать
Игры наши девичьи.

Эту очень похожую на народную летне-ягодную песню девушек-крестьянок Пушкин написал специально для «Евгения Онегина». По сюжету романа в конце третьей главы ее слышит дрожащая от волнения Татьяна: вот-вот в саду Лариных ее настигнет Евгений и состоится их объяснение.

В «Комментарии» к роману Юрий Лотман называет песню вторым после письма Татьяны «человеческим документом», который также посвящен любовной теме. Изначально Пушкин планировал включить в роман песню о трагической любви, однако для большего контраста заменил ее «поэтической вставкой» о любви счастливой.

Но почему Пушкин пишет о «вишенье» и других ягодах? Как отмечает Лотман, включение песни девушек в текст «Евгения Онегина» имеет «двойную мотивировку». Во-первых, упоминание «вишенья, малины, красной смородины» включенный текст с бытовой ситуацией — сбором крепостными девушками ягод в помещичьем саду. Во-вторых, новый вариант песни ориентирован на образцы свадебной лирики с символикой жениха (вишенья) и невесты (ягоды). Так, внесюжетный элемент связывает эпизод в саду с переживаниями героини и фольклорной символикой последующих глав.

23 июля — самый разгар лета — День дачника!

Уже с конца XIX столетия для жителей многих городов дача стала спасением от изнуряющего летнего зноя. Так, семья Дмитрия Сергеевича Лихачева каждый год еще весной отказывалась от съемной квартиры и устремлялась к берегу Финского залива в Куоккалу (ныне поселок Репино). Об этой интереснейшей дачной местности и самых счастливых мгновениях детства Дмитрий Сергеевич рассказал в «Воспоминаниях».

Здесь жила летом небогатая часть петербургской интеллигенции <...>.

На границе с Оллилой (ныне Солнечное) были репинские «Пенаты». Около «Пенат» построил себе дачу К. И. Чуковский (помог ему в этом — и деньгами, и советами — И. Е. Репин). На мызе Лентулла по Аптекарской дорожке (теперь ее именуют Аптекарской аллеей) жил Горький. В те или иные летние сезоны жил Маяковский, наезжал Мейерхольд, жил художник и врач Кульбин (он, кстати, лечил и меня), приезжали к Репину Леонид Андреев, Шаляпин и многие другие. Некоторых я встречал на Большой дороге — главной улице Куоккалы — и в чудесном общедоступном парке сестер Ридингер <...>.

<...>

Как вчерашние, я помню дни, с утра проведенные на пляже у своей будки. Эта будка была непременной принадлежностью сдаваемых дач. Дача сдавалась только целиком. По комнатам нанимать или сдавать дачу никому еще не приходило в голову. И вот весной, как только дачники переезжали на нанятую ими дачу, хозяин водворял будку на воз и вез ее на пляж, где вместе с моим отцом они выбирали место для «нашей» будки. Часто будок было так много, что их выстраивали в два ряда (естественно, что в менее удобном втором ряду ставились будки поздно переехавших на дачу).

В будке хранились шезлонги, купальные костюмы, игрушки. Я больше всего любил игрушечные яхты с килем и парусом.

<...>

А днем в жару пляж гудел, как улей, роем детских голосов, радостных, испуганных, когда окунались, озорных при игре, но всегда приглушенных водой, расплывающихся, нерезких. Эта музыка пляжа слышна и сейчас, и до сих пор я ее очень люблю. Что за чудо веселья, развлечений, озорства, легкости общения, театральных и праздничных экспромтов была эта Куоккала!

Герой волшебных сказок и друг фей

Как вы думаете, что так интригующе описал Юрий Олеша в «книге своей жизни» — «Ни дня без строчки»? Вы удивитесь, но это торт! И раз сегодня — Международный день этого десерта, предлагаем заглянуть в любимую кондитерскую писателя.

Нет для меня счастливей минут, чем те, которые переживаю я, когда в воскресенье утром вхожу в кондитерскую покупать торт.

Я избрал маленькую кондитерскую для этого, каждую неделю повторяющегося обряда. В больших слишком много покупателей, да и уж очень хорош переулок, в котором помещается именно эта кондитерская: немноголюдный, с несколькими синеватыми плитами гранита в тротуаре, с чудесной оградой перед одним из домов, узор которой, как некий почерк знаменитого, давно жившего деятеля, и, главное, переулок этот связан для меня с удивительным переживанием, которое иногда посещает меня и которое я называю «миром без меня»...

<…>

Как и всегда, я возьму земляничный торт.

— Этот или этот?

Этот чуть больше.

— Давайте этот.

Маленькая ручка, повиснув всеми пальчиками по направлению к торту, плывет среди конфетных масс. Взяла торт при помощи другой, таким же способом приплывшей ручки — и вот он передо мной, этот кажущийся мне участником волшебных сказок и другом фей земляничный торт.

18 июля — День прогулок под дождем

Раскрываем наш «книжный зонтик» и отправляемся в Пизу: именно этот город, писал Павел Муратов в своем эссе «Образы Италии», особенно прекрасен в дождливую погоду.

В Пизу надо приехать во время дождя, чтобы лучше понять ее особенную красоту. <…> В дождь здесь быстро бегут облака над приморской равниной и горы синеют глубже; в дождь вздувается Арно и полнее катит мутно‑зеленые волны. В дождь безлюднее улицы и прекраснее старый пожелтевший мрамор. Но горные дали, Арно, делящее город пополам, безлюдье и старый мрамор — все это как раз составляет типическую красоту Пизы.

Старая Пиза до сих пор способна внушать благоговейное удивление, потому что до сих пор цела площадь на окраине города, где стоят созданные ее гением собор, баптистерий, наклонная башня и Кампо-Санто. Другой такой площади нет в Италии, и даже венецианская Пьяцца не производит первого впечатления настолько же сильного, полного и чистого. Во всем мире трудно встретить теперь место, где могла бы так чувствоваться, как здесь, прелесть мрамора. Во Флоренции мало мрамора на улицах, и глаз, привыкший к строгости и скромности флорентийского pietra serena*, бывает положительно ослеплен светлыми мраморными зданиями, возвышающимися на поросшей зеленой травой пизанской площади.

* Неброский камень (ит.).

Cловесная «фотография» в позднем Средневековье и «разрифмовывание»

Каждой эпохе свойственно особое понимание прекрасного и каноны описания впечатлений при встрече с чем-то особенным. Так, на закате Средневековья красота осознавалась прежде всего как блеск и сияние. Писатели и поэты XV столетия отмечали сияние солнечного света, блеск факелов и свечей, отражение бликов на шлемах и оружии рыцарей. Но все это «оставалось лишь сообщением», для оригинального описания, создающего яркий образ, литературные приемы отсутствовали.

В книге «Осень Средневековья» Йохан Хёйзинга пишет о том, что в те времена литература начала активно заимствовать приемы живописи, в частности следовать принципу «неограниченной разработки деталей». Потому средневековый поэт не мог опустить никаких подробностей, и не мог помыслить о каком-либо умолчании.

Похожим образом поступали и с диалогами. Вряд ли, отмечает Хёйзинга, когда-либо еще литература до такой степени стремилась передавать диалог «во всей его непосредственности». Злоупотребление этим приемом делало текст нудным и утомительным: «нескончаемый обмен торжественно падающими и гулко отзывающимися репликами» лишь усугублял монотонность.

Еще одной важной чертой литературы того времени была страсть к зарифмованности. И, как пишет Хёйзинга, такое явление как dérimage (фр. букв. «разрифмовывание») — расширенный пересказ стихотворных рыцарских романов прозой — наметило «переход к новому духу». Еще в XIII веке все можно было высказать в рифму, вплоть до медицины и естественной истории. Стихотворная форма предполагала чтение вслух, обычно нараспев. Возникшая потребность в прозе обозначила «поиск выразительности и зарождение современных навыков чтения в противоположность прежней напевной манере». Новые требования к прозе сделали из нее высокое искусство.

У морбаккского пруда

В такую жару хочется оказаться на берегу реки или, например, морбаккского пруда, где так свежо и тихо. Отец Сельмы Лагерлёф уже привез из Вестеръётланда гусей, чтобы приусадебное «озеро» стало еще живописнее. Детям, в том числе маленькой Сельме, не терпится увидеть, как пернатые питомцы заскользят по водной глади. Вот только птицы, похоже, оказались не совсем простыми.

Птицы были славные, кроткие, не бегали за тобой и не щипали за юбки по гусиному обыкновению; как только их выпустили, они отправились на ближний луг и принялись щипать травку, словно коровы или овцы.
<...>
На другой день мы погнали гусей наверх, к настоящему пруду. Только вот благородные вестеръётландские гуси словно бы не поняли, насколько он лучше вчерашнего коровьего прудишки. Они бродили по берегу, щипали траву, все морбаккское озеро кругом обошли, но на воду даже не глядели. Разве что изредка окунали в нее клюв, чтобы попить.

Дядя Шенсон сказал, что вестеръётландские гуси явно росли в усадьбе, где вовсе не было водоема. Не выучились плавать, пока были маленькие. Знать не знали, что они водоплавающие.

Мы пробовали приучить их к воде, бросали в пруд зерно и хлебные крошки, чтобы они поплыли за кормом, однако они упорно норовили уйти прочь от берега. Боялись воды больше, чем наши индюшки.

Помню, как-то раз мы — все мальчики и девочки, что находились в Морбакке, — окружили гусей и погнали их к пруду. А они, когда очутились у самой воды и смекнули, что деваться некуда, растопырили свои крылышки и до смерти перепуганные перелетели над водой на другой берег. И вроде как обрадовались, что сумели спастись, не утонули, ведь плавать-то совсем не умели.

Фото: Морбакка перед реконструкцией. 1909–1912

6 июля 1887 года, недалеко от Витебска, в небольшом городке Лиозно, родился художник, чьи картины легко узнать по взмывающим в небеса людям и предметам, текучим формам, пульсирующему движению необыкновенных цветов и их оттенков

Как красками по холсту, Шагал писал страницы документально-поэтической автобиографии. Начатая еще в Петрограде в 1915–1916 годах, в 1931-м, уже в Париже, «Моя жизнь» вышла в свет в переводе на французский, который подготовила жена художника Белла. Сама рукопись «романа жизни» бесследно пропала и до сих пор не найдена.

В 1993 году Наталья Мавлевич перевела с французского автобиографию «непереводимого» Шагала, чей русский язык, как писал поэт и друг мастера Андре Сальмон, «не очень-то русский, а свой собственный, как и рисунок».

О появлении папки с отксеренными листками «Моей жизни», вынужденном двойном переводе, постоянной сверке с полотнами художника и символичных деталях своей «шагаловской эпопеи» Наталья Мавлевич рассказала в книге «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика». В день рождения художника делимся отрывком из главы «Мы с Шагалом» — настоящей переводческой исповеди:

Шагал — человек бесконечно счастливый. Об этом поют все его картины. Хотя жизнь его совсем не баловала. Сын селедочника, нерадивый школьник, еврей, не имевший официального права жить в российской столице, человек, знавший голод, нищету, потерявший любимую жену, переживший гибель родных и всего мира детства в Холокосте, художник, которого много лет не признавали на родине, — он обладал даром счастья. Всю свою жизнь он занимался только тем, для чего был предназначен, очень рано это предназначение осознав. Счастьем пронизаны все его картины, даже самые трагические, и книга тоже наполнена счастьем.

Отрывистые, иногда причудливо, без видимой логики сцепленные фразы Шагала нужно было увидеть. Они могли разлетаться по странице, переворачиваться вверх ногами, как люди, звери и дома на его картинах, и только стиль, который было необходимо сохранять, общий словесно-живописный стиль объединял их.