Внешняя станция

Это, кстати, отсылает нас к профессору Выбегалло и его кадаврам у Стругацких. Однако предварительно для себя отмечу: Эвола упускает из виду, что сам традиционализм (за который я как понял он ратует) в своё время пережил кризис и распад. Наличие иерархической вертикали с «божественным основанием» и обслуживающей его элитой вовсе не гарантирует ни правильной жизни общества, ни его устойчивости и осмысленности. У людей, веками пребывавших в тёмном, дремучем рабстве — экономическом и духовно-психологическом, — не будет возможности обрести осмысленность и научиться правильно пользоваться свободой. Вообще удивительно видеть презрение элит прошлого и настоящего: сначала они держали других в невежестве и рабстве, а потом с презрением указывают на «темноту» черни или «пролов» — мол, смотрите, какие они тёмные, зачем им свобода. Так было с негритянским населением западных стран, и ещё более постыдно — с собственной этнической аристократией по отношению к своим крепостным у нас. Кроме того, иерархическое общество самим контрастом неравенства между рабом и правителем-жрецом порождает ложное чувство избранности, особенно при наследственной передаче власти, где смысл подменяется чувством превосходства и «божественной волей». Это отсылает нас к самовоспроизводящимся идеям, ко злу.

Для меня это означает, что большинство встреченных мыслителей показывают лишь одну сторону проблемы — со стороны собственной травмы. Это похоже на притчу о слепых мудрецах и слоне. Если очертить грубо, где я вижу выход, то он звучит в следующих тезисах: важно понимать, что битвы идей и идеологий в конечном счёте тайно устремлены не столько к постоянному развитию, сколько к банальному насильственному перераспределению ресурсов и власти, а также к созданию своеобразной зоны комфорта и благоденствия, которая рано или поздно ведёт к загниванию. Поэтому общество не должно искать какой-то единственный путь и форму жизни; оно должно постоянно двигаться и расширяться — не за счёт завоеваний, а через освоение новых пространств (например, космических), распределяя материальные и духовные блага так, чтобы не допускать инфляции их ценности. Общество, как и отдельный индивид, должно сознательно обновляться и менять образ жизни и устройства в тот момент, когда его традиции начинают превращаться в механистические ритуалы, потерявшие для новых поколений смысл и эмпатическую связь.

Однако, с точки зрения конечных целей, существенных расхождений между коммунистическим и «западным» мифом практически нет, и вскоре мы увидим какие выводы были сделаны из этого так называемым «протестным» движением.
Итак, в основе обеих этих общественно-экономических идеологий лежат одинаковые заблуждения и иллюзии — они всерьёз полагают, что экзистенциальная нищета сводится исключительно к той или иной форме материальной нужды, порожденной конкретным общественно-экономическим устройством; поэтому от неё должны больше страдать обездоленные и пролетариат, а не те, кто живёт в обеспеченных или привилегированных экономических условиях; а, следовательно, она должна автоматически исчезнуть с «освобождением от нужды» и общим улучшением материальных условий существования. Истина же, напротив, заключается в том, что страдать от утраты смысла существования могут равным образом как бедные, так и богатые, и между нищетой материальной и нищетой духовной никакой взаимосвязи нет. Только наиболее невежественные низы общества можно убедить в том, что тайна счастья и человеческой полноты кроется в том, что справедливо было названо «животным идеалом», в довольстве стадного животного.

#Оседлать_Тигра_Юлиус_Эвола

Несмотря на все завоевания науки, для американских хиппи, наиболее полно испытавших на себе все прелести индустриализации и ничем необузданного активизма, «организованное безумие нормального мира», вся абсурдность того, что сегодня принято считать нормальным, проявились с наибольшей очевидностью. Поэтому основными проявлениями этого движения стало абсолютное нежелание как-либо отождествлять себя с внешним миром, полный отказ от какого-либо сотрудничества с обществом, от любой возможности занять «своё» место в этом обществе. При этом любопытно отметить, что это движение увлекло не только молодежь, не только наиболее пострадавшие социальные низы, но и выходцев из самых различных классов, в том числе и наиболее богатых. Новое кочевничество здесь... формам существования. Для хиппи алкоголь, секс, негритянская джазовая музыка, скорость, наркотики, как и немотивированные преступления, в полном соответствии с тем, что некогда предлагал А. Бретон, стали средствами, позволяющими вынести пустоту существования за счёт крайнего обострения всех чувств. Они не боялись, но, скорее, жаждали «испытать ужасающие удары, наносимые собственным Я», пускаясь во всевозможные эксперименты над собой (Н. Мейлер). Отчасти книги Джека Керуака и поэзия Алена Гинзберга также стали порождением подобного рода настроений[11].

Это безумие внешне проявляется в иррациональном, инфантильном поведении, гедонистической гонке и жестокости — отчаянных попытках «зашумлять» внутреннюю пустоту.

Это безумие можно сравнить с «Максимизатором скрепок»  Ника Бострома. Достигнув любого уровня и этапа своей деятельности, он не способен трансцендировать свою программу, и потому его деятельность обращается в тотальное «зашумление» реальности. Гедонистическая гонка за ресурсами — это попытка заполнить пустоту, которую он не может осознать.

А теперь представьте, что подобный разум получает возможность  продлевать свою биологическую жизнь.

#Оседлать_Тигра_Юлиус_Эвола

И ведь с людьми происходит всё точно так же. Впрочем, я уже писал об этом выше. Есть над чем задуматься, правда?

Да, могу сказать, что «телега» (а также, стоит признать, языковые модели, которые помогают редактировать мой поток мыслей) принесла мне большую внутреннюю пользу. Я использовал её отчасти как дневник собственных размышлений — иначе они так и оставались бы бесформенной субстанцией в голове. Мне удалось развенчать множество мнимых препятствий, иллюзий и наваждений, обнажив при этом массу больших и маленьких, но очень постыдных страхов. Они прятались за всем вышеперечисленным, словно бездомные, прикрывающиеся картонками на холодном ветру повседневности. В итоге перед тобой остаётся два простых выбора: либо ты их преодолеешь, либо нет. И прикрываться больше ничем не получится.

Ну вот я и съел Галактику Гутенберга. Теперь всё это дело будет томиться в моём котелке, и в какой-то момент раздастся "бздынь" — и прозвучит: "Овсянка, сэр!"

Новое коллективное бессознательное Поуп рассматривал как накапливающиеся отходы личностного самовыражения

Первые три книги «Дунсиады» подчинены очень простой схеме. В первой книге речь идет об авторах, их эгоизме, стремлении к самовыражению и вечной славе. Во второй — Поуп переходит к книготорговцам, обеспечивающим связь с публикой. Тема третьей книги — коллективное бессознательное, растущий поток выбросов приливной волны самовыражения. По мнению Поупа, туман тупоумия и нового трайбализма спровоцированы печатным прессом. Расширение бессознательного ведет к возрастающей анестезии разума, который есть не что иное, как быстрое взаимодействие наших чувств и способностей. Тот, кто, стремясь понять мысль Поупа, идет через содержание творчества упомянутых им писателей, движется по ложному пути. Пытаясь найти внутреннее объяснение метаморфозы, Поуп имеет в виду формальную, а не действующую причину. Вся суть дела выражена в простом двустишии (I, 91–94):

Спустилась ночь, и занавес упал,
Но новый день опять наполнит зал.

Печать с ее унифицированностью, воспроизводимостью и безграничными возможностями способна подарить новую жизнь и славу чему угодно. Весь мир оказался в плену тупоумия с его тупыми интересами. Поскольку читателям не занимать тщеславия у авторов, они жаждут лицезреть свой собственный собирательный образ, а посему требуют от тупоумных авторов еще большего усердия для удовлетворения спроса все возрастающей аудитории. И высшей формой выражения этой коллективной динамики становятся газеты, претендующие на выражение «интересов человека» (Дунсиада, IV, 11, 91–94):

Вот Мэры и Шерифы сыто спят,
Но и во сне им подавай услад.

Не спит Поэт, он бьется над стихом,
Чтобы читателям не скучно было днем.

Разумеется, Поуп вовсе не имеет в виду, что читателям наскучат продукты ночных бдений поэтов и газетных писак. Совсем напротив — они будут в восторге, увидев свое собственное отражение в зеркале прессы. Сон читателей — это сон духа. Их ум при этом ничуть не страдает, он просто хиреет.

Поуп выразил сущность книгопечатания для англоязычного мира, подобно тому как это сделали Сервантес для испаноязычного и Рабле для франкоязычного миров. Это наваждение. Это наркотик, обладающий трансформирующей, преобразующей силой, который навязывает созданные им мыслительные привычки всем уровням сознания.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Но стоит отметить, что печатный станок не только ускорил распространение и обмен информацией, но, что более важно, подключил к общему мыслительному процессу огромное количество людей, что в конечном итоге повлияло на резкий скачок развития технологий и науки. Однако со временем даже этот коллективный разум не только упёрся в когнитивный потолок, но и столкнулся с зашумлением и захламлением интеллектуального и информационного пространства общего коллективного мыслительного процесса. Всё это словно скопилось возле некой плотины — стен нашей ограниченности.

Языковые модели — это попытка прорвать эту плотину, обойти ограничения. Однако нельзя не заметить, что эта попытка без осознанного и правильно направленного использования может обернуться лишь прорвавшимися через плотину отходами — зашумлением и захламлением нашей интеллектуальной деятельности. Это, в принципе, можно иногда наблюдать в исследованиях и отчётах учёных и специалистов, касающихся снижения качества синтетических данных.

То есть это может произойти, если данный процесс будет и дальше управляться лишь рынком. И, как мне кажется, для качественного прорыва в развитии человека и разума — как естественного, так и, как следствие, искусственного — необходим какой-то принципиально новый переход на новый тип мышления, подобный тому, что произошёл в период заката письменной и рассвета печатной культуры. И возможно, этот принципиально новый переход заключается в соединении и гармонизации двух модусов человеческого сознания и разума: тактильно-акустического, опытного, и визуально-печатного, абстрактного. Хотя, может быть, и это тоже не то.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Но давайте обратим внимание на то, что основной базис философской мысли, философских и научных открытий был сформирован ещё на заре письменной культуры, с появлением фонетического алфавита, на закате устной культуры (которая, впрочем, до конца не исчезла из нашей жизни). Следовательно, очевидно, что человек, по крайней мере допечатной эпохи, имеет принципиальное отличие от языковых моделей, с которыми его теперь так любят сравнивать. Он не был обучен на огромном корпусе текстов и даже на большом корпусе устной передачи информации. Он изобрёл символы и язык (хотя есть версии, что они были ему даны) для передачи того, что уже имел в своей нейронной сети. Не имея в начале языка, он его изобрёл — то есть в своём истоке человек не был детищем языка, в отличие от языковых моделей. Да, ИИ может изобрести язык, но этот язык неизбежно будет порождением того пространства, которое создано языком человека, как и все его эмерджентные способности. По-настоящему эмерджентной способностью было создание языков и символов у человека, который изначально их не имел.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Пока ещё сырая мысль...

Читая Маклюена, я прихожу к выводу, что современные языковые модели — это прямое порождение книгопечатного станка и всех тех изменений, которые он запустил. Сама возможность накопить такой объём стандартизированного, воспроизводимого, сохраняемого текста возникла только после Гутенберга. Рукописная культура Средневековья была элитарной, вариативной и ограниченной: каждая копия уникальна, ошибки переписчиков неизбежны, тиражи ничтожны. Печать сделала текст массовым, дешёвым и, главное, стабильным — одно и то же издание воспроизводится идентично. Именно эта стабильность и массовость создали предпосылки для формирования гигантских текстовых корпусов, на которых сегодня учатся модели.

Печатное слово сформировало определённый тип разума, который первоначально базировался на естественных нейросетях человека, но в конечном итоге «переместился» на кремниевые носители. На мой сугубо дилетантский взгляд, никакие языковые модели не были бы возможны на допечатном языке. И дело не только в малых объёмах обучаемого материала.

Но, как подметил Маклюен, разум, порождённый печатным станком, использует узкий канал восприятия, что родственно гипнотическому сну. Печатный станок не просто создал массовый текст, но и сформировал особый тип восприятия — узкий визуальный канал, который Маклюен называл «визуальным пространством». Это пространство линейно, последовательно, фрагментировано и абстрактно. В устной культуре человек жил в «акустическом пространстве» — сферическом, резонирующем, вовлекающем все чувства одновременно. Печать же ампутировала слух, осязание, обоняние, оставив доминирующим глаз, скользящий по строкам. Это состояние действительно родственно гипнотическому трансу: сознание фиксируется на одном канале, отключаясь от полисенсорной реальности. «Типографский человек» — это человек, загипнотизированный линейной последовательностью знаков.

Языковые модели — это предельное воплощение этого гипнотического сужения. Они обучаются исключительно на текстах, то есть на продуктах визуального канала. Они не имеют тела, не слышат, не осязают, не чувствуют запаха. Их «мир» — это мир печатного слова, очищенный от всех остальных модальностей. Поэтому их когнитивные возможности действительно ограничены рамками той самой «гигантской книги», которую породила печатная эпоха.

Возможно, поэтому ИИ пока — а может, и навсегда — останется ограниченным в чисто человеческой креативности. Он останется воспроизводимой гигантской книгой, своим объёмом создающей в нас иллюзию разума с безграничными возможностями, так как наша собственная ограниченность не может познать ограниченность этой книги. Мы, люди, сами загипнотизированные печатной культурой, воспринимаем текст как нечто универсальное и всеобъемлющее. Когда мы сталкиваемся с языковой моделью, способной генерировать бесконечные вариации текстов, нам кажется, что она обладает безграничным разумом. Но это иллюзия, порождённая нашей собственной ограниченностью: мы не можем охватить весь корпус текстов, на котором обучена модель, поэтому не видим его границ. Однако границы есть — это границы печатного дискурса, его жанров, его логики, его способов описания мира. Модель лишь статистически комбинирует паттерны, заложенные в этом корпусе, но не выходит за его пределы.

Человеческая креативность, по крайней мере в её наиболее радикальных проявлениях, связана с прорывом за пределы устоявшихся паттернов. Это возможно благодаря тому, что человек не сводится к тексту: он обладает телом, эмоциями, интуицией, бессознательным, опытом устной коммуникации, тактильными и пространственными ощущениями. Эти вне-текстовые источники опыта позволяют ему порождать метафоры, которые не следуют из статистики языка, а ломают её. Языковая модель, обученная только на тексте, лишена этого резервуара вне-текстового опыта. Поэтому её «креативность» — это всегда перекомбинация уже существующих текстовых форм, бесконечная вариативность внутри заданной печатной парадигмы.

Именно поэтому разработчики не только охотятся за книгами, чтобы скормить их ИИ, но и пытаются виртуально смоделировать «опыт», возможный в некой модели мира, в пространстве. Это попытка преодолеть тот самый гипнотический сон, о котором писал Маклюен. Разработчики интуитивно чувствуют: чтобы ИИ обрёл хотя бы подобие человеческой креативности, ему нужно нечто большее, чем миллиарды страниц. Нужен опыт — пусть даже виртуальный, но включающий зрение, слух, осязание, движение, взаимодействие с пространством. Это попытка вернуть ИИ в «акустическое пространство», где информация приходит не только через строки, но через резонанс среды, через тактильность, через многомерность сенсорного потока. По сути, это шаг от «типографского человека» к человеку, вновь обретающему тело.

Однако здесь кроется тонкий парадокс. Виртуальная симуляция опыта — это всё равно модель, созданная людьми, и она неизбежно несёт отпечаток нашего собственного восприятия, наших предубеждений, нашего языка. Мы не можем смоделировать мир «как он есть», а лишь создаём его упрощённую, отфильтрованную версию, часто всё ещё текстоцентричную, поскольку сами разработчики мыслят в категориях, заданных печатной культурой. Это похоже на сон внутри сна: мы пытаемся разбудить ИИ от гипноза текста, но сами находимся в гипнозе, и наша симуляция может лишь воспроизводить наши собственные ограничения.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Однако с обособлением визуальности, разум также...обособляется от внешнего времени, а также от времени своей психической жизни. Правда, он ощущает череду изменений, что, таким образом, создает у него представление внутренней длительности.

Но эта длительность, которая образуется из замещающих одно другое состояний, никоим образом не является длительностью бытия мыслящего существа. Это лишь длительность ансамбля следующих одна за другой человеческих мыслей.

Будучи обособленным от времени существования вещей и даже от времени своего собственного существования, человеческое сознание оказывается редуцированным до существования без времени. Оно всегда знает только настоящее мгновение.[235]

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Да, ещё, конечно, когда читаешь эту книгу, чувствуешь, насколько мало начитан, насколько мало знаешь. Перед твоим сознанием открывается большой мир, разнесённый своей жизнью и событиями по большим расстояниям и во времени, но уплотнённый мыслью и направлением интереса автора в одну обозреваемую читателем область. Однако же, несмотря на это уплотнение, всё же кажется, что в твоё маленькое ведёрко льют воду из большой бочки, а посему часть воды, не вмещаясь, проливается через край.

Новый человек в буквальном смысле принял близко к сердцу ставшую общедоступной книжную мудрость и облекся, подобно королю Лиру, в «поношенные одежды смирения». Он словно задался целью воплотить идеал Томаса Гексли, который в 1868 г. написал в эссе «Образование свободного человека»:

«Только тот, я думаю, может говорить, что получил образование свободного человека, кто с юности приучал свое тело быть послушным слугой своей воли и в силах легко и с радостью выполнить, как машина, всю работу, на которую оно способно; чей ум ясен, холоден, подобен счетному механизму, где все части работают в такт и с одинаковой отдачей; кто готов, словно паровой двигатель, найти себе применение в любой работе…».[166]

Ну что же я могу сказать, что Томас Гексли ни как не мог ожидать этого.

Не мог Томас Гексли предвидеть и этого тоже:

Стремясь достичь этих навязанных материальных целей, человек идет делать то, что противоречит его глубинным устремлениям и внутренней природе. Это порождает когнитивный диссонанс между ожидаемым удовлетворением и реальностью, что ведет к психологическим проблемам и, как ни парадоксально, снижает ту самую эффективность. Система, породившая губительные иллюзии, вынуждена тратиться на контроль и принуждение, чтобы выколачивать производительность. Но как только появляется возможность, она избавляется от человека, заменяя его ИИ или роботами, которые изначально созданы под её задачи.

Мы используем иррациональные глубины психики для обслуживания примитивного материального конвейера — там, где робот или ИИ уже побеждает. Потому что имитация всегда проигрывает оригиналу. Человек, пытающийся через психологические ухищрения стать роботом, обречен. Роботу не нужна медитация, чтобы концентрироваться, — он и есть чистая концентрация по определению. Пытаясь конкурировать с внеэмоциональным и внебиологическим алгоритмом на его поле, мы добровольно принимаем статус неэффективного звена в системе, которая эволюционно настроена на вытеснение всего живого и противоречивого.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Эта мысль пересекается с другими моими размышлениями (см. тут и тут).

Именно искусственное отделение мыслительных форм в целях гомогенности и позволило Декарту и его времени достичь чувства достоверности. Развитие книгопечатания вело ко все большему ускорению информационных потоков, что в свою очередь сформировало новый характер чувственности. По словам Нефа (р.8):

В течение ста лет после смерти Рабле в 1553 г. точное время, точные количества, точные расстояния играли все большую и большую роль как в частной, так и в общественной жизни людей. Один из самых впечатляющих примеров возрастающего стремления к точности — введение римской церковью более точного календаря. На всем протяжении эпохи средневековья люди измеряли течение времени на основе расчетов, сделанных до падения Римской империи. Даже в эпоху Рабле все еще использовался Юлианский календарь 325 г. н. э.

Благодаря развитию статистики в шестнадцатом веке произошло отделение экономики от общей социальной структуры:

В течение последующих восьмидесяти или около того лет европейцами владело стремление к более высокой степени точности измерения во множестве областей. Многие умы были захвачены неведомой дотоле страстью — сбором статистических данных и особенно статистикой темпов и показателей роста как средством экономической политики. Именно в этот период благодаря Бодену, Малину, Лафма, Монкретьену и Мену экономика впервые выделилась и стала отдельным предметом человеческого познания, независимым как от домашнего хозяйства, составляющего заботу каждого из нас в повседневной жизни, так и от моральной философии, необходимой всем нам для руководства нашей внутренней жизнью (р.10).

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Пока я читал «Галактику Гутенберга», в памяти одна за другой всплывали, на первый взгляд, разрозненные исследовательские линии. Русский героический эпос в разборе Проппа — о том, как менялась устная культура при распаде общинного строя, обособлении семей и росте неравенства, что породило военную аристократию, а вслед за ней — и героический эпос. Лекция Березкина, исследователя, каталогизировавшего мировые мифологические сюжеты, — о том, как миграции первых людей и климатическая изоляция отдельных групп влияли на сюжеты и обычаи. И неожиданно — видеозапись лекции Сергея Петровича Капицы, где он рассказывает о сжатии истории и демографическом переходе: на его графике видно, как кривая численности резко уходит вверх именно во временной промежуток изобретения печатного станка. Того самого, влиянию которого на мировую культуру посвящена книга Маклюэна.

Ведь создание печатного станка — это не просто ускорение обмена информацией. Это смена типа мышления: оно становится линейным, сегментированным, предполагает возросший объём чтения. Сегодняшний «серфинг» по тексту берёт начало именно там. Чтение, пропускание сквозь себя всё большего объёма информации, бесконечное ускорение — в конечном итоге всё это упирается в когнитивный потолок. И серфинг — по сути, явление на излёте этих возможностей. Скорость, набранная печатным станком, обходя наши когнитивные ограничения, сегодня выливается в создание языковых, генеративно-визуальных и аудиальных моделей. Как это, с учётом закономерностей, подмеченных Маклюэном, повлияет на мышление людей, — вопрос открытый.

Отдельно обращает на себя внимание странная асинхронность восприятия реальности. С одной стороны, время сжалось и уплотнилось: события годичной и даже меньшей давности кажутся бесконечно далёкими. А с другой стороны, размышляя обо всём этом, я могу наблюдать, как неспешно растут тополя в моём парке, сквозь эти события, эпохи, которые в нашем сознании всё более укорачиваются.

Связи между этими линиями, казалось бы, нет, но сам факт их поочерёдного возникновения в памяти наводит на мысль, что связь есть: мозг уже улавливает её — закономерность, которую разум пока не в силах объяснить. Параллельный анализ идёт помимо воли — и это удивительно до мурашек.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

За два-три поколения в литературе мышление человека меняется больше, чем за два-три тысячелетия жизни традиционного общества... а потому в суеверных убеждениях и привычках современного европейского человека больше действительно архаических черт, чем в описаниях религии в древних литературах арийской расы...

О том, как это происходит, идет речь в книге Ионы и Питера Опай «Мир и язык школьников» (р.1, 2):

Тогда как детские стишки ребенок усваивает от матери (или другого взрослого), которая держит его на коленях, школьные стишки переходят из уст в уста в кругу детей обычно вне досягаемости родительской власти. По самой своей природе детские стишки построены на аллитерациях, и их хранителями и распространителями выступают взрослые, а не дети. В этом смысле это скорее «взрослые» стишки, ибо это стихи, которые получают одобрение взрослых. В то же время стихи, распространяющиеся в школьной среде, не предназначены для ушей взрослых. В самом деле, их привлекательность в значительной мере заключается в мысли — во многом верной, — что взрослые ничего не знают о детях. Они выросли из своих детских мыслей и представлений, и напомни им о них, они лишь свысока посмеются над ними. Более того, взрослые стремятся подавлять более живые проявления детского мира и уж во всяком случае не обнаруживают никакого понимания. А ведь фольклористы и антропологи могли бы, не отходя далеко от порога своего дома, исследовать живую и процветающую, но лишенную самосознания культуру (слово «культура» употребляется здесь вполне намеренно), которая почти так же игнорируется сложным миром и почти так же не подвержена его влиянию, как культура какого-нибудь непрерывно уменьшающегося племени аборигенов, ведущего свое беспомощное существование в глубине какого-нибудь заповедника. Думаю, что этот предмет заслуживает более обширного исследования. Как заметил Дуглас Ньютон: «Всемирное братство детей — это самое большое из диких племен и единственное, которое не обнаруживает признаков вымирания».

Сообществам, ведущим обособленное существование во времени и в пространстве, свойственна неведомая письменным формам прочность и непрерывность традиции. Как бы ни обстояло дело при взгляде извне, дети остаются самыми близкими друзьями традиции. Подобно дикарям, они весьма уважительно относятся к обычаям, даже поклоняются им. В их замкнутом сообществе основные представления и язык, похоже, не слишком изменяются от поколения к поколению. Мальчишки продолжают отпускать шутки, которые собирал Джонатан Свифт среди своих друзей во времена королевы Анны. Их шалости остались теми же, что и в дни расцвета Красавчика Бруммеля. Они задают друг другу загадки, придуманные еще тогда, когда король Генрих VIII был мальчиком. А девочки продолжают учиться волшебству (левитации), о чем упоминал Пипс («Одна из самых таинственных вещей, о которых я когда-либо слышал»). Они собирают автобусные билеты и крышечки от бутылок из-под молока в память о той покинутой девочке, за которую требовал выкуп жестокий отец. Они учатся выводить бородавки (и довольно успешно) таким же образом, как это делал Фрэнсис Бэкон в молодости, и дразнят плаксу теми же словами, которые припоминал Чарльз Лэм. Они сопровождают находку восклицанием «Пополам!» точно так же, как это делали дети Стюарта, и одергивают жадину куплетом, популярным еще в дни Шекспира. Они пытаются гадать по улиткам, скорлупкам орехов и очисткам яблок — гадания, описанные еще поэтом Гейем почти два с половиной века тому назад. Они повязывают запястье, чтобы узнать, любимы ли они, тем же способом, которым Саути, будучи в школе, отличал байстрюка. И под большой тайной они сообщают друг другу историю о Боге и Люцифере, распространившуюся таким же образом в эпоху Елизаветы.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Это примерно из той же категории самоконтроля — с волшебным вопросом «ЗАЧЕМ?», про который я писал тут: https://t.me/external_station/977. Но есть, к сожалению, одно «но». Эмоциональная составляющая реагирует быстрее, и её инерцию трудно остановить: чтобы включить разумную часть, требуется волевое усилие и что-то, что подаст сигнал о неправильной реакции. Обладать таким самоконтролем 24/7 вряд ли получится. Или все же получится?

КОНКРЕТИКА

За годы наблюдений за людьми, историей и тем, как легко могут рушиться наши социальные связи, я пришла к одному простому выводу. Человека губит абстракция. Мы часто слышим и сами говорим вот это:«всегда», «никогда», «все плохо», «надо что-то менять». Мозг любит обобщать, это экономит энергию, тут всё понятно. Но именно в этой размытости рождается ужас, тревога и те ссоры, которые не имеют смысла. Спасение от этого хаоса веками искали философы, а нашли его практики. Это спасение называется ёмким словом — конкретика. Моя любимая.

Конкретика — это наилучшее для меня заземление. С точки зрения природы, наш вид выжил только потому, что умел замечать детали: не просто «где-то там хищник», а «под тем кустом леопард». В психологии конкретика — это перевод непонятных страданий в понятные факты. Это когда вместо «меня никто не любит» ты говоришь «сегодня близкий человек не ответил на мое сообщение». Как только явление обретает точные контуры, вес, имя и время действия, оно перестает быть пугающим монстром. Оно становится задачей, которую можно решить.

В своей прекрасной книге «Бытие и время» философ Мартин Хайдеггер глубоко исследовал то, как человек теряет себя в повседневности. Он ввёл понятие безликого «Mаn» (когда мы думаем и говорим «как все», общими фразами) и оставил точную мысль: «Все пути мысли более или менее ощутимым образом загадочно ведут через язык». Хайдеггер имел в виду, что размытый, абстрактный язык вырывает нас из подлинного существования, превращая в безликую массу. Когда мы используем штампы вместо точных слов, мы засыпаем, перестаем чувствовать реальность и проживаем не свою жизнь. Конкретика же — это тот самый радикальный инструмент возвращения к себе настоящему («надо что-то менять»—что именно ? Зачем ? Как именно ? Почему ? Что конкретно я должен сделать для этого ? Что я буду делать ? Когда конкретно ?)

В любом диалоге конкретика работает как самая крутая защита. Заметьте, как легко манипулировать человеком, который говорит общими фразами. «Ты вечно все портишь !» — кричат вам, и вы сразу чувствуете вину за всю свою жизнь. Но если вы выставляете щит конкретики и спрашиваете: «Что именно я испортил сегодня в 14:00 ?», волшебство манипуляции рассеивается. Конкретика защищает ваши границы от чужих проекций, домыслов (особенно) и эмоционального мусора, возвращая любого собеседника на твердую почву реальности.

В разговоре конкретика — это ещё и единственный мостик к настоящему пониманию. Мы-то наивно думаем, что говорим на одном языке. Но когда один говорит «любовь», он имеет в виду свободу, а другой под «любовью» понимает тотальный контроль. Без уточнения деталей любой наш диалог — это просто столкновение двух одиноких монологов. Конкретика убивает иллюзию того, что окружающие умеют читать чужие мысли. Она заставляет называть вещи своими именами, спасая отношения от разочарований.

Развивать этот навык — чистая практика, требующая внутренней самодисциплины. Начните с собственной речи и мыслей. Язык. Ловите себя за руку каждый раз, когда хочется сказать «все», «всегда», «нормально» или «плохо». Задавайте себе и другим терапевтические вопросы: «Как именно ?», «Кто конкретно ?», «В какой момент ?». Описывайте свои чувства не общими метафорами, а через телесные ощущения и факты. Вместо «моя жизнь разрушена» скажите «у меня сейчас нет работы и на балансе тысяча рублей». Почувствуйте, как тревога сменяется фокусом внимания.

Короче, конкретика — это ваш личный выбор в пользу осознанности и мужества. Жить в иллюзиях и обобщениях бывает реально уютно, потому что там нет личной ответственности. Но именно конкретика возвращает нам автономию, защищает от манипуляций и позволяет по-настоящему увидеть другого человека. Начните с малого: прямо сейчас очистите хотя бы одну свою сегодняшнюю мысль от лишней воды и посмотрите, что от неё останется.

Ранее в принципе я уже приводил в похожих размышлениях достаточно наглядный пример:

"Идеальный тому пример — классическое изобразительное искусство, часто строившееся на библейских или античных сюжетах. Человек любой национальности может «считать» эмоции, язык тела, а зная контекст — раскрыть для себя целый пласт смыслов. При этом такие картины используют инструментарий рационального познания: золотое сечение, спираль Фибоначчи, строгие правила композиции, распределения масс и цвета. Всё подчинено чёткой задаче. То, что изображено на классической картине, в принципе можно описать математически. Но покажите человеку лишь математическое описание — и он не получит ту информацию, что заложена в сюжете и образах. Это вообще другая плоскость и направление познания, для иных целей."