Пока ещё сырая мысль...

Читая Маклюена, я прихожу к выводу, что современные языковые модели — это прямое порождение книгопечатного станка и всех тех изменений, которые он запустил. Сама возможность накопить такой объём стандартизированного, воспроизводимого, сохраняемого текста возникла только после Гутенберга. Рукописная культура Средневековья была элитарной, вариативной и ограниченной: каждая копия уникальна, ошибки переписчиков неизбежны, тиражи ничтожны. Печать сделала текст массовым, дешёвым и, главное, стабильным — одно и то же издание воспроизводится идентично. Именно эта стабильность и массовость создали предпосылки для формирования гигантских текстовых корпусов, на которых сегодня учатся модели.

Печатное слово сформировало определённый тип разума, который первоначально базировался на естественных нейросетях человека, но в конечном итоге «переместился» на кремниевые носители. На мой сугубо дилетантский взгляд, никакие языковые модели не были бы возможны на допечатном языке. И дело не только в малых объёмах обучаемого материала.

Но, как подметил Маклюен, разум, порождённый печатным станком, использует узкий канал восприятия, что родственно гипнотическому сну. Печатный станок не просто создал массовый текст, но и сформировал особый тип восприятия — узкий визуальный канал, который Маклюен называл «визуальным пространством». Это пространство линейно, последовательно, фрагментировано и абстрактно. В устной культуре человек жил в «акустическом пространстве» — сферическом, резонирующем, вовлекающем все чувства одновременно. Печать же ампутировала слух, осязание, обоняние, оставив доминирующим глаз, скользящий по строкам. Это состояние действительно родственно гипнотическому трансу: сознание фиксируется на одном канале, отключаясь от полисенсорной реальности. «Типографский человек» — это человек, загипнотизированный линейной последовательностью знаков.

Языковые модели — это предельное воплощение этого гипнотического сужения. Они обучаются исключительно на текстах, то есть на продуктах визуального канала. Они не имеют тела, не слышат, не осязают, не чувствуют запаха. Их «мир» — это мир печатного слова, очищенный от всех остальных модальностей. Поэтому их когнитивные возможности действительно ограничены рамками той самой «гигантской книги», которую породила печатная эпоха.

Возможно, поэтому ИИ пока — а может, и навсегда — останется ограниченным в чисто человеческой креативности. Он останется воспроизводимой гигантской книгой, своим объёмом создающей в нас иллюзию разума с безграничными возможностями, так как наша собственная ограниченность не может познать ограниченность этой книги. Мы, люди, сами загипнотизированные печатной культурой, воспринимаем текст как нечто универсальное и всеобъемлющее. Когда мы сталкиваемся с языковой моделью, способной генерировать бесконечные вариации текстов, нам кажется, что она обладает безграничным разумом. Но это иллюзия, порождённая нашей собственной ограниченностью: мы не можем охватить весь корпус текстов, на котором обучена модель, поэтому не видим его границ. Однако границы есть — это границы печатного дискурса, его жанров, его логики, его способов описания мира. Модель лишь статистически комбинирует паттерны, заложенные в этом корпусе, но не выходит за его пределы.

Человеческая креативность, по крайней мере в её наиболее радикальных проявлениях, связана с прорывом за пределы устоявшихся паттернов. Это возможно благодаря тому, что человек не сводится к тексту: он обладает телом, эмоциями, интуицией, бессознательным, опытом устной коммуникации, тактильными и пространственными ощущениями. Эти вне-текстовые источники опыта позволяют ему порождать метафоры, которые не следуют из статистики языка, а ломают её. Языковая модель, обученная только на тексте, лишена этого резервуара вне-текстового опыта. Поэтому её «креативность» — это всегда перекомбинация уже существующих текстовых форм, бесконечная вариативность внутри заданной печатной парадигмы.

Именно поэтому разработчики не только охотятся за книгами, чтобы скормить их ИИ, но и пытаются виртуально смоделировать «опыт», возможный в некой модели мира, в пространстве. Это попытка преодолеть тот самый гипнотический сон, о котором писал Маклюен. Разработчики интуитивно чувствуют: чтобы ИИ обрёл хотя бы подобие человеческой креативности, ему нужно нечто большее, чем миллиарды страниц. Нужен опыт — пусть даже виртуальный, но включающий зрение, слух, осязание, движение, взаимодействие с пространством. Это попытка вернуть ИИ в «акустическое пространство», где информация приходит не только через строки, но через резонанс среды, через тактильность, через многомерность сенсорного потока. По сути, это шаг от «типографского человека» к человеку, вновь обретающему тело.

Однако здесь кроется тонкий парадокс. Виртуальная симуляция опыта — это всё равно модель, созданная людьми, и она неизбежно несёт отпечаток нашего собственного восприятия, наших предубеждений, нашего языка. Мы не можем смоделировать мир «как он есть», а лишь создаём его упрощённую, отфильтрованную версию, часто всё ещё текстоцентричную, поскольку сами разработчики мыслят в категориях, заданных печатной культурой. Это похоже на сон внутри сна: мы пытаемся разбудить ИИ от гипноза текста, но сами находимся в гипнозе, и наша симуляция может лишь воспроизводить наши собственные ограничения.

#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн