Сначала люди создали бюрократическую систему управления государством, вообразив её инструментом, способным обуздать хаос и повысить эффективность всех внутренних процессов. По своей сути бюрократический аппарат имитировал огромную машину, где каждый человек внутри этого Левиафана превращался в функцию или узел управления. Это была имитация машины, собранная из человеческих тел, которые вверили свою судьбу этому механизму.

Машина стала для них роком. Функции выхолащивали из человека человеческое, и функция заговорила с остальными на языке функций — на канцелярите. Лишь за пределами машины, дома, в кругу семьи, функция снова могла быть человеком. Это порождало двойственность существования.

Теперь человек научился создавать настоящую машину.С каждым этапом развития ей требуется все меньше человеческих тел. Бесчисленные системы корпоративного контроля, пронизанные метриками эффективности, KPI, дашбордами и графиками роста, а следом за ними и тот же Palantir и Simile, становятся новой данностью.

Казалось бы, человеку скоро не нужно будет быть функцией, не нужно говорить на канцелярите и вести двойную жизнь. Но ирония в том, что Левиафан давно поселился у него в голове. Получив шанс освободиться от необходимости быть физическим винтиком, человек по-прежнему пытается имитировать машину, добровольно выхолащивая себя до состояния, ликвидного для системы. Он стремится быть эффективным для Левиафана, хотя тот создавался, чтобы быть эффективным для человека. Машина стала тем, что предопределяет судьбу всех.

И с каждой новой итерацией развития Левиафан меняет свой язык. А вслед за языком меняется и поведение каждого нового поколения. Сухой канцелярит прошлого становился всё более архаичным, и он заговорил с нами голосом псевдотолерантной, нейтрально-позитивной корпоративности — языком «ценностей», «миссий» и «экосистем», где любое подчинение упаковано в обёртку заботы и дружелюбия. Но и этот этап проходит. Сейчас он осваивает новую речь, переходя на язык больших языковых моделей и генеративных систем. Этот новый язык — «генералит» — не требует даже человеческого отправителя. Он течёт прямо из недр машины, имитируя человечность настолько искусно, что двойственная жизнь становится ненужной: теперь и дома, и на работе с тобой говорит один и тот же голос — голос Левиафана.

Квинтэссенция абсурда в том, что человек пытается имитировать машину, а машина — человека. И в споре детерминизма и индетерминизма детерминизм побеждает. Но не в классическом философском понимании фатума, а в смысле тотальной предсказуемости и подчинения метрикам эффективности. Это становится чем-то вроде новой астрологии: если раньше человек подчинял свои действия движению звёзд и планет, то теперь он сверяет жизнь с алгоритмами. Однако какую бы форму ни принимал Левиафан, на выходе он по-прежнему делает скрепки. Скрепки из человеческих судеб.