Внешняя станция

Каким образом человек постигает внешнюю реальность по ту сторону своих ощущений?» — часто задается так, как если бы предполагалась следующая ситуация. В камере без окон заключен пленник, живший в одиночном заточении с самого рождения. Все, что доходит до него из внешнего мира, сводится к бликам света на стенах его темницы и едва слышному сквозь камни постукиванию. Тем не менее благодаря этим бликам и стукам ему, вероятно, становится известно о невидимых для него футбольных матчах, цветниках и затмениях солнца. Но как же он овладел шифрами, которым подчиняются доходящие до него сигналы, или даже просто выяснил, что существуют такие вещи, как шифры? Каким образом он смог интерпретировать расшифрованные им сообщения, если язык этих сообщений относится к футболу и астрономии, а не к языку проблесков и постукиваний? В этой модели, конечно, легко узнается изображающая сознание в виде духа в машине картина, об общих недостатках которой больше нет нужды говорить. Однако некоторые частные недостатки все-таки следует отметить. Использование подобной модели эксплицитно или имплицитно подразумевает, что подобно пленнику, который может видеть блики света и слышать постукивания, но, к сожалению, не может видеть и слышать футбольные матчи, мы тоже можем наблюдать собственные визуальные и прочие ощущения, но, к сожалению, не можем наблюдать за малиновками.[52] Культурные модели и предрасположения становятся особенно ощутимыми тогда, когда мы оказываемся в переходном пространстве между одной доминирующей формой сознания и другой, например, между греческой и латинской или английской и французской. Поэтому нас больше не удивляет то, что восточный мир не знает таких понятий, как «субстанция» или «субстанциальная форма», поскольку они не испытывают давления визуальности, раскалывающей опыт. Мы видели, что компетенция в области печатания позволила Уильяму Айвинзу интерпретировать смысл типографского дела так, как это не удалось никому другому. В «Эстампах и визуальной коммуникации» (p.54) он формулирует общий принцип: Таким образом, от того, насколько точно мы можем свести данные, на которых строим наши рассуждения, к кругу данных, получаемых нами через один и тот же чувственный канал, зависит правильность наших рассуждений, даже если при этом их значение сужается. Одним из интереснейших моментов нашей современной научной практики стало изобретение и совершенствование методов, посредством которых ученые могут получить основной массив базовых данных через один и тот же чувственный канал. Насколько я понимаю, в физике, например, наибольшим успехом считается, когда удается получить данные с помощью некоторого приспособления, позволяющего считывать информацию визуально. Так, тепло, вес, длина и множество других вещей, которые в обыденной жизни воспринимаются не только визуально, стали для науки предметом визуального восприятия посредством делений механических измерителей. Не значит ли это, что если мы сумеем придумать единообразные средства перевода всех аспектов нашего мира на язык только одного чувства, то получим искаженную, но научную картину в силу ее единообразия и связности? Именно это и произошло в восемнадцатом веке, по мнению Блейка, который стремился освободиться «от единственного способа видения и ньютоновского сна». Ибо доминация одного из чувств есть не что иное, как формула гипноза. И культура может погрузиться в сон с любым из чувств. Пробудить же из спящего может только какое-либо другое чувство.


#Галактика_Гутенберга_Маршалл_Маклюэн

Ещё одно наблюдение. Ускорение и уплотнение событий требуют соответствующей скорости реакции и принятия решений. Общий поток словно заставляет двигаться с той же скоростью: быстро реагировать, не зевать, иначе — пропустишь вспышку, останешься в хвосте. Тенденция и требования текущего «времени» увлекают за собой, вынуждают двигаться не так, как хочется тебе, а так, как должно общему потоку.

С одной стороны, это даже хорошо — иначе бы мы заросли паутиной. Но с другой — оправданны ли эти скорости? Куда несёт тебя поток? Даже задуматься некогда. И конечно, ради скорости ты приносишь в жертву глубину мышления: ты скорее скользишь по волне, чем ныряешь. Дальше — лишь разница в когнитивных возможностях: у кого-то они больше, у кого-то меньше. Но тенденция одна: рост скорости — снижение глубины проработки и обдумывания. Опыт, возможно, и спасает своими готовыми лекалами, но и они могут быстро устареть. А глубина размышления уже идёт в ущерб скорости.

Возможно, именно поэтому люди так охотно прибегают к ИИ: дело не только в лени и попытке убежать от рутины, но и в скорости.

И всё же я страшно завидую людям, которые живут и действуют в своём ритме, игнорируя общую суету, и с ними как будто ничего дурного от этого не случается. Как с гуся вода. Они напоминают мне фото — кажется, сделанное в Индии, — где посреди бурного потока спокойно восседает не то статуя индуистского божества, не то статуя Будды. Поток огибает её, не нанося ущерба, и статуя стоит.

Есть у меня одна дилемма. Почему та часть мозга, которая воспроизводит мне сны, предсказывает события, можно сказать, со стопроцентной точностью (пусть и с разной детализацией) и на длинные промежутки времени, а часть, пребывающая в сознании, то есть продуцирующая в режиме онлайн моё Я, частенько и перед собственным носом ничего не видит. Почему интуиция в виде реакции тела, ощущения точнее, чем эта сознательная часть. И как сделать так, чтобы этой разницы больше не было. Что за странная разобщенность.

Мне вдруг подумалось: люди — и даже величайшие умы — распознав закономерности жизни общества, человека и государства, записали их в трактаты и тем самым отделили от живой реальности как часть, отторгнутую от целого. Затем они вдруг уверовали, что именно эти законы управляют человеком, забыв, что сами они — лишь производная от него. Уверовав, люди возвели абстрактные выводы в ранг рока, и те стали для них богами и демонами, мнимой свободой и тесным узилищем — пусть даже так их и не называют.

В одном из писем своему ученику Луцилию Сенека писал следующее:

(1) То, чего ты желаешь, — чтобы я написал о разделении философии, показал отдельные члены ее огромного тела, — вещь полезная и для стремящегося к мудрости необходимая. Ведь через посредство частей легче подойти к познанию целого. О, если бы вся философия могла предстать, подобно вселенной, когда она открывает перед нами весь свой лик! Как схожи были бы эти зрелища! Тогда бы философия наверняка заставила всех смертных любоваться ею и покинуть то, что мы, по неведенью подлинно великого, считаем великим. Но нам такое не дано, и приходится смотреть на нее так же, как созерцаем мы вселенную, — по частям.

(2) Правда, душа мудреца охватывает всю ее громаду, обегая ее с той же быстротой, с какой наш глаз обегает небо; но нашему взгляду, слабому и на близком расстоянии и принужденному пробиваться сквозь туман, легче рассмотреть все по отдельности, так как целого нам не охватить. Я сделаю, что ты просишь, и разделю философию на части, но не на куски: ведь полезно разделить ее, а не раскромсать, потому что схватить слишком мелкое не легче, чем слишком крупное.

(3) Народ расписывают по трибам, войско делится на центурии. Все, что разрослось, познается легче, если должным образом расчленено на части, не слишком мелкие, как я сказал, и не бесчисленные. У чрезмерной дробности тот же порок, что у нерасчлененности. Что измельчено в пыль, то лишено порядка.

(4) Прежде всего, по-твоему, я должен сказать, чем отличается мудрость от философии. Мудрость есть совершенное благо человеческого духа, философия же — любовь и стремление к мудрости. Философия указывает туда, куда пришла мудрость. Почему философия называется так, ясно: само имя ее говорит об этом...

(6) Одно известно почти что твердо: между мудростью и философией есть разница. Ведь не может быть, чтобы ищущее и искомое были тождественны. Какова разница между жадностью, которая желает, и деньгами, которых желают, такова же она между философией и мудростью, которая есть ее конечный итог и награда. Философия — в пути, мудрость — в его конце.

Прочитав это, я поймал себя на мысли, что сам, возможно, уже близок к тому, чтобы дать собственное определение мудрости. Но если посмотреть на современный философский дискурс – по крайней мере, на тот, что попадался мне, – он, кажется, уже с некоторых пор забыл дорогу к мудрости, а то и вовсе её оставил. Всё это превратилось в чистую номиналистику, в дом абстракций, где слова множатся, а смысл ускользает.

Мне же все эти размышления и поиски, рефлексия ума нужна для одного: чтобы иметь различение в себе – что есть «я», а что «не я». Чтобы уметь взглянуть на себя со стороны. Чтобы в нужный момент отделять себя от собственных страхов и эмоций, не путать себя с ними. А это умение – пусть оно и не претендует на звание великой мудрости – я думаю, в хозяйстве пригодится.

Вот, кстати, с ходу зафиксирую себе этот интересный отрывок для дальнейшего осмысления, потому что мне кажется, я подобной темы уже касался.

Я бы, конечно, напрягся, если бы мне ещё прислали сообщение типа: «Получите больше контроля над своими ключами от квартиры, машины, банковским счётом, детьми, женой и домашними тапками». Ладно, главное, что в журнале не просят расписаться за выдачу и получение.

Получил сообщение от BiP: «Получите больше контроля над своими сообщениями с фотографиями, видео, голосовыми сообщениями и GIF». О нет, так не пойдёт, какие щельмецы, а где все остальное? Я хочу ещё больше контроля — тотальный контроль.

Перед нами возникает самоподдерживающаяся и самовоспроизводящаяся вычислительная инфраструктура, которая захватывает новые машины, чтобы наращивать не только свое тело, но и способность рассуждать.
Если биологический паразит использует обмен веществ хозяина, то цифровой начинает использовать его способность вычислять.
Он похищает не готовые «мысли» машины, а саму возможность производить «мысли».

Как вы думаете, похожая ситуация?

Некоторые социально-психологические паттерны напоминают прионы, вирусы, опухоли или грибковых паразитов. Это не буквальное тождество, а сходство организации.

Прион заставляет белок принять патологическую форму. Вирус использует клеточный аппарат хозяина. Опухоль превращает способность клеток делиться в рост, разрушающий целое. Паразит меняет поведение носителя, облегчая собственное распространение.

Общий принцип один: некая форма использует нормальные механизмы системы для собственного сохранения и воспроизводства.

"Скорость. Мозг принимает решение за 300–500 миллисекунд до того, как его осознает наше «Я». ИИ, совершающий триллионы операций в секунду, способен заполнить этот люфт и подсунуть нам готовый ответ быстрее, чем его сформируют биологические структуры мозга."

Кстати, как бы это ни прозвучало парадоксально, но для несчастья тоже нужно много работать. Мне кажется, за этим «нужно» в обоих вариантах скрывается одно и то же лицо.

«Для счастья нужно много работать» — такую фразу можно услышать от какой-нибудь знаменитости, когда её спрашивают об этом в интервью. И у меня это почему-то всегда вызывало когнитивный диссонанс. Когда спрашивают «что нужно для счастья?», я словно слышу «что нужно, чтобы получить дозу?».

Для счастья нужно много работать. Да, а для того, чтобы быть искренним, нужно всегда говорить правду. Чёрт побери, сколько же душ сгублено этим незатейливым рецептом. Ведь в тот самый момент, когда мы начинаем искать счастье и работать на него, оно мгновенно становится идолом, требующим жертв. Мы тут же начинаем хвататься за всё, что приносит счастье. Поработал — вколол — отпустило, и пошёл дальше, за чем-то позабористее. А если силёнок не хватает, дозу не получишь, и начинает ломать. «Ну а ты чего хотел? — скажет какой-нибудь дилер. — Но ладно, специально для тебя есть классный рецепт, недорого».

Люди почему-то забывают — особенно когда вопрошают знаменитостей, — что счастье, как и искренность, это состояние. Но нет, раз ты знаменитость то непременно должен знать, как его достичь.

Тень боится исчезновения того, что её отбрасывает. Но стоит ли тому, что отбрасывает тень, бояться её исчезновения?

Помните такой анекдот?

Российский футбольный тренер поехал к бразильскому учиться. Спрашивает:
— Как вам удаётся?! Снова чемпионами стали!
— Ну, у нас разнообразные тренировки…
— Например?
— Ну, например, мы ставим манекены по всему полю и играем. Попробуйте, может, что-то и получится.
Встречаются через две недели. Бразильский тренер:
— Ну что? Есть результат?
— Да, есть… Манекены выиграли…

И вот как интересно бывает в жизни: будучи достаточно восприимчивым ко всякой фигне, не имея чётких ориентиров и целей, хватаешь то, что ярко блестит и громко кричит. Берёшь и расставляешь эти манекены — в стразах и рекламных слоганах — на своём будущем жизненном пути как цели. Напрочь заслоняя ими обзор на то, что подсказывало сердце, интуиция. А потом мечешься между этими манекенами и в конце концов признаёшь: манекены победили. А когда в итоге выбрасываешь их один за другим — потому что, оказывается, с ними вовсе не обязательно играть, — остаёшься с тем, что в действительности тебе и было нужно.

"Какая нонче правда? За правду, слышь, в Сибирь угодишь, скажут — кляузник."

Есть удивительная русская сказка — за неё Афанасьев получил нагоняй от цензуры — переложение древнеегипетского сюжета о Кривде и Правде. По сюжету они спорят и бьются об заклад: чем лучше жить в мире — правдой или кривдой. Кривда выигрывает спор и ослепляет Правду — та, нищая и беспомощная, скитается, пока не происходит чудо: её исцеляют по божественной санкции, в индивидуальном порядке. Я считаю эту сказку самой печальной, потому что Кривда в ней, по сути, права: она доказала самим устройством мира, что кривда торжествует. Победа же Правды — не восстановление справедливости, а частное чудо, которое общий порядок вещей не меняет. «Язык-то метафорический», — скажут мне. Верно, но парадокс остаётся: по существу, Кривда говорила правду о мире, а Правда — неправду, потому что её торжество — результат чуда, а не закона. И ещё нюанс, заметный в разнице восприятия: в древнеегипетском варианте справедливость торжествует на суде, а в нашем — по божественной санкции, чудом. Это перекликается с тем, что мы видим вокруг. С одной стороны, глупо судить современным мышлением о мышлении прошлой эпохи. Но с другой — этика той эпохи задала инерцию мышления и поведения на сотни лет вперёд.

Пока жду задержанный рейс

Стоит признать: мы живём в точке слома. Старая модель — построить дом, посадить дерево, вырастить сына — превратилась в гирю на ноге. В крысиных бегах за «успешным успехом» и личностным ростом этот груз тянет вниз. Я не про «плохо» или «хорошо», я про то, как есть.

При старой модели был ещё и финальный приз — рай на небесах, возможность петь в первых рядах осанну Господу. А теперь что считать главным призом? Сам процесс достижения благополучия? Но у этого процесса есть одна закономерная черта, о которой не говорят. Думать о ней неприятно, контрпродуктивно и не способствует продажам. Разве что ритуальные агентства напоминают: оформить уход надо пышно, с преемственностью — как проводы в рай, только без самого рая.

Некоторые из нас очутились на пограничье: родились на излёте старого тренда и угодили в начало нового. В результате мы оказались в проигрышном положении относительно тех, кто идёт следом. Дети и семья — как пелось в одной песне, «один проклятый компромисс». Дети — жертва в пользу того, что было важно раньше. Сейчас это противоречит самой логике жизни — бесконечной морковке на ниточке.

Отсюда все эти явления: NEET, нежелание заводить семью у молодых, отсутствие привязанности к месту и материальным благам. У некоторых современных бизнесменов (вроде одного недавно громко прозвучавшего) — и вовсе свобода от всего этого. Я встречал ребят, которые не стали обзаводиться семьёй, — и у них освободилась куча денег и времени на впечатления, путешествия и радость от заработанного. Их не в чем винить: они работают не для того, чтобы просто работать, а чтобы вкусить плоды своих трудов. Бездельниками их не назвать — пашут как все. Старшее поколение их ругает тунеядцами, но с чем сравнивают — неясно. С каким-то идеализированным образом в голове. Я по своему опыту скажу: ещё неизвестно, среди кого больше настоящих бездельников.

Что бесит старших? Молодые качают права, о которых старшие сами боялись даже подумать, уворачиваясь от гнева и плети начальства. А тут приходит условный сопляк и начинает требовать, хотя проработал всего ничего. У тебя за спиной тридцать лет стажа — и ты тридцать лет молчал. Конечно, раздражает. Иногда у новичков правда ветер в голове, но запросы — космос. Это справедливое раздражение. Но проблема-то в другом: закон и права работают не по нашему мнению о человеке. Вот где таится дьявол корявого исполнения законов и соблюдения прав. Они как бы есть, но их нужно заслужить примерно никогда. Ведь справедливость у каждого своя. Пришёл новичок — он для тебя никто, и прав не имеет. Сидит гендиректор — ты для него тоже никто.

Так часть поколения осталась обманутой. Отсюда масса разводов: дети — морока, на них надо тратить, а «как же я?», «ради чего я пахал?». У меня остаётся вопрос: ëкает ли что-то в груди у родителей, которые бросают детей ради свободы, увлечённые новыми приоритетами и ценностями? Или там уже ничего нету, вытравлено.

А сверху нам ещё покрикивают: «Плодитесь! Дело патриотическое, богоугодное». При этом сами «небожители» наверняка держат активы в бизнесе, для которого маркетинговая машина формирует совсем другой образ «актуальных» ценностей. Образ, который прямо противоречит призывам с трибуны.

Поначалу я злился на новое поколение — тайно завидовал их свободе. Со временем понял, какая это скотская глупость. Они появились как продолжение причинно-следственных связей, которые породили совершенно иные люди. В этом смысле Василевский прав: общие ценности пагубны, потому что ненадёжны и непостоянны. Их можно использовать как золотые морковки: небольшая группа людей дёргает за ниточки и генерирует собственное благополучие.

И проблема всей современной системы в том, что, двигаясь по дороге создаваемых ею приоритетов, нельзя построить счастье не за счёт его уменьшения у других. Или за счёт создания его иллюзии.

Мне как-то попался подкаст одного маркетолога — там спокойно обсуждали, как создавать FOMO. Порождать страх оказаться на обочине, пропустить важное, не получить последний айфон. В голову вшивают выгодные кому-то ценности и приоритеты, которые могут быть несообразны твоей природе. В итоге возникает раздвоенность: внутри что-то сопротивляется навязанному, но другая часть этот голос глушит — он ведь мешает на пути к «успеху». Никому нет дела, что это может нанести человеку серьёзный вред.

Но с другой стороны: как ещё продвигать товар или услугу в вечно растущей конкуренции? Да никак. Должен манипулировать, и не прямо прививать. Как бы я сам поступал, будь у меня бизнес? Да точно так же. Потому что система создаёт такие законы бытия — и сама себя воспроизводит.

И ещё я, пожалуй, не согласился бы с самой идеей «реконструирования». Не нужно пытаться во что бы то ни стало восстановить утраченную мифологическую традицию: скорее всего, ничего по-настоящему живого из этого не получится. Во всяком случае, не стоит превращать реконструкцию в идею фикс, в нечто будто бы совершенно необходимое. Прежде всего следует спросить себя: для чего мы хотим это сделать?
 
Я замечал, что многие возлагают на подобные попытки скрытые и, как правило, неоправданные надежды — словно восстановление древней мифологии способно каким-то образом исправить современную реальность, а вместе с ней и их собственную жизнь. Но традицию, вероятно, следует не реконструировать и не создавать намеренно, а продолжать: собственными поступками, произведениями и образом жизни формировать естественные условия, в которых она сможет сложиться заново.
 
Не в виде казённого, токсичного и мертворождённого чудовища Франкенштейна, существующего лишь до тех пор, пока его искусственно подпитывают, а как живое культурное явление, возникающее из самой жизни общества.
 
Тем более что новые мифы складываются прямо сейчас — только характер их уже заметно отличается от мифологии прошлого. Как отмечал Маклюэн, мифы прошлого — точнее, само мировосприятие людей традиционной, преимущественно слуховой культуры — были обращены не столько к настоящему или будущему, сколько назад, к первоначалам, к событиям мифического времени. Настоящее осмыслялось через прошлое, а установленный однажды порядок мира постоянно воспроизводился в обрядах, преданиях и образах.
 
Современный же миф всё чаще смотрит вперёд, пытаясь описать и осмыслить возможное будущее. Именно такую роль во многом выполняет научная фантастика — та же «Дюна», например, — которая становится непрямым продолжением древнего мифотворчества, перенося его образы, конфликты и архетипы в иные исторические, социальные и космические пространства.
 
Когда-то я уже размышлял об этом примерно так: поверх старого мифологического мышления в нашем коллективном бессознательном прямо сейчас формируется основание нового. И вершиной этого мифотворчества, своеобразным современным Мономифом, могла бы стать Теория всего — единая физико-математическая теория, способная описать все известные фундаментальные взаимодействия.
 
Здесь, однако, возникает любопытный парадокс. Научная формулировка такого Мономифа становится возможной лишь тогда, когда человеческая мысль выходит за пределы привычной картины мироздания — за границы собственного племени, культуры, общества и даже человеческого масштаба восприятия. Поэтому для создания Теории всего человечеству, возможно, придётся выйти и за пределы того нового мифа, который только начинает складываться в нас сегодня.
 
Кого-то подобные рассуждения могут улыбнуть. Но, слушая один из стримов Глеба Соломина, где он вместе с зарубежным собеседником обсуждал различные гипотезы происхождения Вселенной, я поймал себя на мысли, что часть этих гипотез — особенно тех, которые пока невозможно доказать или опровергнуть, — неизбежно уходит в мифическую область.
 
Впрочем, мифическое пространство всегда и находилось за пределами доступного нам знания. Оно недостижимо не потому, что мы совершенно неспособны к нему приблизиться, а потому, что его граница отступает вслед за каждым новым открытием. Мы раздвигаем покров неизвестности — и за ним обнаруживается следующий.
 
То, что ещё вчера принадлежало мифу, сегодня может стать предметом науки. Но за пределами новой границы знания снова возникает область предположений, образов и предчувствий. Миф не исчезает под давлением рационального познания — он лишь отступает дальше, продолжая окружать человеческий мир горизонтом неизвестного.
 
И всё же эта область необходима человеку. Именно она побуждает нас двигаться дальше, искать, исследовать и вновь раздвигать границы известного в надежде увидеть иной мир. Туда же человек продолжает и модель собственного жизненного пути — за последнюю черту, туда, где заканчивается доступный ему мир живых и начинается пространство, о котором он ещё ничего не может знать, но не способен перестать размышлять.
 

Я бы дополнил эту мысль своим прошлым постом: https://t.me/external_station/998

Вообще понял, что у меня вызывает резкое отторжение сама формулировка - которая сейчас местами изрядно популярна - «деконструкция мифа».

Нет, неправда, не сама формулировка. Узус её применения. Когда её произносят с некоторым придыханием положительным. «Оооо, этот автор Деконструировал Миф, какой он молодец, это так тонко, так ново».


Ново? Мгым. Мы как культура занимаемся деконструкцией мифов где-то эдак-то века с XVIII? Примерно с начала рационализма? Новизны тут уж точно никакой. Ну да и бог с ней, новизна сама по себе не достоинство и не недостаток; меня скорее интересует, какое сообщение за всем этим стоит.

Миф сам по себе зачем? Нужен-то вообще он для чего?

Не надо тут сразу же цитировать всё тех же ранних просвещенцев про «объясняющую силу мифа». Когда-то это, может быть, и правда так работало - но блин, античники развитые были никак не глупее нас, и знали, что земля сферична и висит в пустоте, технологии развиваются по определённым законам, ветры приходят по сезонным правилам, а солнце - огромный огненный шар размером минимум с Пелопоннес, а то и поболее того. Никакие прямые грубые мифологические «объяснения» для них уже не работали, да и вообще космогонию они понимали символически, прекрасно догадываясь о безднах времён и эволюций.

Дело, как мне кажется, в другом совсем было. Миф имел для них не объяснительную, а ОСМЫСЛИТЕЛЬНУЮ силу, штоли. Если можно вообще так выразиться. Миф задаёт, как мне кажется, несколько очень важных условий.

- Ты - человек и не более. Мир огромнее тебя, у мира есть неодолимые и не всегда вовремя постижимые законы, и он живёт по собственным правилам, которые ты ни черта не контролируешь и далеко не за все события можешь отвечать.
- Судьба - неколебимая штука, которая тоже от тебя не зависит. Ты можешь быть обречён на какие-то неприятности просто потому, что так тебе выпало.
- Но при этом: ты можешь бороться с судьбой и обстоятельствами - и ситуативно их побеждать, это не невозможно, такие случаи бывали.
- Но при этом: среди великих сил и огромных металичностей, населяющих неподвластный тебе мир, есть те, кто на твоей стороне и могут помочь и поддержать.
- Всё не зря, твои действия - успешные или неуспешные, большие и малые - всегда и навсегда оставляют в общем пространстве след, которые может продержаться очень долго.

Это, как мне кажется, и создаёт тот самый контраст воли и смирения, гордости за свои победы и признание невозможности вечно избегать поражений, благодаря которому античная философия всю дорогу имела психотерапевтическую силу - именно потому в том числе, что основывалась на мифе и этого не отрицала. Когда мы сейчас говорим «мифологическое мышление» - мы имеем в виду какое-то суеверие тупое; но ёшки, «мифологическое мышление» в собственном смысле этого слова было у Сократа и Аристотеля.

Нам бы блин не деконструировать этот миф, нам бы его к собакам РЕконструировать как-то что ли куда-то бы.

#myrngwaur_религия
#myrngwaur_литературо