И ещё я, пожалуй, не согласился бы с самой идеей «реконструирования». Не нужно пытаться во что бы то ни стало восстановить утраченную мифологическую традицию: скорее всего, ничего по-настоящему живого из этого не получится. Во всяком случае, не стоит превращать реконструкцию в идею фикс, в нечто будто бы совершенно необходимое. Прежде всего следует спросить себя: для чего мы хотим это сделать?
 
Я замечал, что многие возлагают на подобные попытки скрытые и, как правило, неоправданные надежды — словно восстановление древней мифологии способно каким-то образом исправить современную реальность, а вместе с ней и их собственную жизнь. Но традицию, вероятно, следует не реконструировать и не создавать намеренно, а продолжать: собственными поступками, произведениями и образом жизни формировать естественные условия, в которых она сможет сложиться заново.
 
Не в виде казённого, токсичного и мертворождённого чудовища Франкенштейна, существующего лишь до тех пор, пока его искусственно подпитывают, а как живое культурное явление, возникающее из самой жизни общества.
 
Тем более что новые мифы складываются прямо сейчас — только характер их уже заметно отличается от мифологии прошлого. Как отмечал Маклюэн, мифы прошлого — точнее, само мировосприятие людей традиционной, преимущественно слуховой культуры — были обращены не столько к настоящему или будущему, сколько назад, к первоначалам, к событиям мифического времени. Настоящее осмыслялось через прошлое, а установленный однажды порядок мира постоянно воспроизводился в обрядах, преданиях и образах.
 
Современный же миф всё чаще смотрит вперёд, пытаясь описать и осмыслить возможное будущее. Именно такую роль во многом выполняет научная фантастика — та же «Дюна», например, — которая становится непрямым продолжением древнего мифотворчества, перенося его образы, конфликты и архетипы в иные исторические, социальные и космические пространства.
 
Когда-то я уже размышлял об этом примерно так: поверх старого мифологического мышления в нашем коллективном бессознательном прямо сейчас формируется основание нового. И вершиной этого мифотворчества, своеобразным современным Мономифом, могла бы стать Теория всего — единая физико-математическая теория, способная описать все известные фундаментальные взаимодействия.
 
Здесь, однако, возникает любопытный парадокс. Научная формулировка такого Мономифа становится возможной лишь тогда, когда человеческая мысль выходит за пределы привычной картины мироздания — за границы собственного племени, культуры, общества и даже человеческого масштаба восприятия. Поэтому для создания Теории всего человечеству, возможно, придётся выйти и за пределы того нового мифа, который только начинает складываться в нас сегодня.
 
Кого-то подобные рассуждения могут улыбнуть. Но, слушая один из стримов Глеба Соломина, где он вместе с зарубежным собеседником обсуждал различные гипотезы происхождения Вселенной, я поймал себя на мысли, что часть этих гипотез — особенно тех, которые пока невозможно доказать или опровергнуть, — неизбежно уходит в мифическую область.
 
Впрочем, мифическое пространство всегда и находилось за пределами доступного нам знания. Оно недостижимо не потому, что мы совершенно неспособны к нему приблизиться, а потому, что его граница отступает вслед за каждым новым открытием. Мы раздвигаем покров неизвестности — и за ним обнаруживается следующий.
 
То, что ещё вчера принадлежало мифу, сегодня может стать предметом науки. Но за пределами новой границы знания снова возникает область предположений, образов и предчувствий. Миф не исчезает под давлением рационального познания — он лишь отступает дальше, продолжая окружать человеческий мир горизонтом неизвестного.
 
И всё же эта область необходима человеку. Именно она побуждает нас двигаться дальше, искать, исследовать и вновь раздвигать границы известного в надежде увидеть иной мир. Туда же человек продолжает и модель собственного жизненного пути — за последнюю черту, туда, где заканчивается доступный ему мир живых и начинается пространство, о котором он ещё ничего не может знать, но не способен перестать размышлять.