Внешняя станция

Что такое сомнения? Это голос интуиции, пытающейся прорваться к тебе сквозь оцепление навязчивых идей и убеждений.

И знаете, о чём я сегодня подумал, гуляя по парку в тишине, наступившей после дождя, под лёгкий шум высоченных тополей, которые совершенно равнодушно проросли уже сквозь две политические эпохи?
⠀⠀
Кажется, в последнее время я начал увлекаться совсем не тем, чем мне следовало бы заниматься сейчас. Сам того не замечая, я всё глубже втягивался в текущий политический дискурс: обсуждение очередных нелепостей, возмущение, ропот, свидетельствование боли.
⠀
И дело даже не в том, что я не политолог и не специалист по государственному управлению.
⠀
Впрочем, современный политический эксперт порой начинает напоминать мне постмодернистского жреца-гаруспика, который пытается предсказать будущее и волю богов по нечистым внутренностям политического закулисья и грязному белью, недоступному простому человеку.
⠀
Но и это, пожалуй, не главное.
⠀
Политический анализ сам по себе может быть полезен. Вопрос в том, что он в конечном счёте производит и как изменяет реальность. Пока же мне всё чаще кажется, что он лишь водит нас по очередным кругам дантевского ада, подробно объясняя устройство каждого из них, но почти не приближая к выходу.
⠀
И сегодня я вдруг задумался: что владело мной в те минуты, когда я снова возвращался к этим разговорам? Какие желания и устремления заставляли меня участвовать в них?
⠀
То, что я в себе увидел, мне не особенно понравилось.
⠀⠀
Интуиция всё настойчивее подсказывает, что значительная часть нынешних споров и дискуссий вскоре попросту обнулится. Разумеется, те, кто останется на ногах, ещё долго будут искать виноватых в произошедшем. И этот поиск точно так же способен завладеть людьми, не позволяя им начать строить что-то заново.
⠀
Я не знаю, произойдёт ли какое-то одно событие, которое подведёт под нынешней эпохой черту. Но есть стойкое ощущение, что вскоре нас займут совершенно другие проблемы — возможно, более серьёзные и относящиеся уже к иному порядку вещей.
⠀
И потому именно сейчас особенно важно направить мысли и действия в русло того, что сохраняет своё значение сквозь любые политические эпохи, конъюнктуры и симулякры, — подобно этим высоким старым тополям.
⠀
Нам нужна корневая система, способная удержать почву под ногами: не дать всему вокруг превратиться в пустыню и не позволить нам самим быть унесёнными очередным потоком.
⠀
И тут я почувствовал, что попадаю ровно в ту ловушку, которую совсем недавно пытался описать.
⠀⠀
Словно мне уже начинает нравиться раздевать короля, чтобы вновь и вновь показывать его голым.
⠀
Король, каким бы долгим ни было его правление, всё же временен. Но я боюсь, как бы после него люди не возвели на престол другого голого короля — просто потому, что уже не смогут представить свою жизнь без этого зрелища.
⠀
Можно ненавидеть происходящее, смеяться над ним, разоблачать его нелепость — и всё равно оставаться внутри навязанного круга.
⠀
Другие люди совершают поступок — ты реагируешь. Они произносят очередную глупость — ты тратишь вечер на её опровержение. Они назначают тему, ритм и эмоциональный тон твоих мыслей, даже если ты считаешь себя находящимся по другую сторону баррикады.
⠀⠀
И тогда получается, что реальность, против которой ты выступаешь, всё равно продолжает воспроизводиться через тебя.
⠀
Я не хочу сказать, что происходящее не имеет значения, что следует закрыть глаза или сделать вид, будто ничего нет. Оно имеет значение — но лишь внутри своего исторического срока.
⠀⠀
У всякой эпохи есть граница, за которой прежние тревоги, споры и недовольства остаются позади, уступая место совершенно новым. И мне всё настойчивее кажется, что нынешняя реальность движется именно к такой границе.
⠀
За ней многое из того, чем мы сегодня живём и о чём спорим, уже не будет иметь прежнего значения.
⠀⠀
Поэтому сейчас особенно важно не позволить нынешнему духу полностью завладеть собой. Иначе, слишком тесно связав с ним свои мысли, страхи и надежды, можно остаться вместе с ним в прошлом.
⠀
Нужно время от времени останавливаться и спрашивать себя:
⠀
Что владеет мной сейчас?
⠀
Я сам — или нечто иное?
⠀
Кто говорит моими словами, направляет моё внимание и выбирает за меня темы, которым я отдаю свою жизнь?
⠀
Пожалуй, умение владеть собой вскоре может понадобиться не только мне, но и многим из нас.
⠀
Поэтому своё регулярное участие в текущем политическом дискурсе я на этом закругляю.
⠀
Я возвращаюсь к тому, ради чего этот канал изначально и был создан.
⠀
А эти отвлечённые посты можете считать временным помутнением рассудка.

А этот рейтинг вообще можно обрушить? Или, скажем, даже если можно, — он на что-то влияет, кроме эффекта морфина? «Видали 80%! Ну и успокойтесь». Я заметил, что в последнее время его по каким-то, казалось бы, неспровоцированным причинам начали довольно часто публиковать ещё задолго до выборов, и то в основном по ВВ. Интересно, кому только ВЦИОМовские исследования показывали — нам или ещё кому-то, кроме нас? Типа: «Видали, никакие ваши санкции на наши рейтинги не повлияли», — а может, и нам сразу с ними одновременно. Представьте: каждый отдельный человек в атомизированном обществе очень недоволен происходящим и всей этой клоунадой, но видит рейтинг поддержки 80+ процентов (ну, или как в «Эльдорадо» — 79,99%). Ну и всё — сидит на месте, на жопе ровно, и разве что бурчит. Эти наши рейтинги власти мне отдалённо напоминают доллар США — по своей сути, в плане реальной обеспеченности чем-то ценным и с возможностью включать станок в случае необходимости покрыть дефицит. Но при этом раздувается долговая дыра — не только перед кредиторами, но и перед народом, которую он же и вынужден на себе нести, чтобы ничего не обрушилось.

До выборов 1,5 месяца. Казалось бы, ну куда еще больше/дальше можно обрушать рейтинг власти? А главное — зачем? Уверен, есть куда и потому что потому. У них еще мноооооого сюрпризов припрятано в рукаве. Еще не все «козыри» достаны/достаты, короче вы поняли) Все самое интересное впереди. Запасаемся попкорном.

https://www.youtube.com/watch?v=1zip1rNaNYs - Да, этот фильм я бы с большим удовольствием посмотрел — тем более как человек, глубоко увлечённый фольклором и мифологией. Вот именно тут все эти забавные сногсшибательные удары, которыми прославился Болливуд, более чем оправданы. Пишут, что в съёмки вложили 480–500 млн долларов. Не знаю, оправдают ли создатели вложенные деньги, но трейлер выглядит очень круто и свежо по сравнению с набившими уже оскомину фэнтезийными картинами Западной Европы. Блин, этот трейлер выглядит лучше, чем всё, что наши кудесники пытались снимать на базе нашего фольклора и мифологии. И вы же понимаете, что дело не только в деньгах и спецэффектах. Просто посмотрите на достаточно харизматичных и эмоционально правдоподобных актёров. Подозреваю, что для индусов снимать этот фильм и играть в нём было больше, чем просто работа.

Перед вами мёд поэзии, который я назвал Квасиром. Не буду вдаваться в подробности рецепта и способа изготовления — история мутная. И если что, во всём виноваты эти чертовы карлики Фьялар и Галар.
 
Эх, ладно, в общем, я всё-таки сварганил наш родной квас. Напиток вышел на славу — с любимым медвежьим лакомством, с заморской кислицей (сиречь лимоном) и с хреном, коим нас Русь-матушка частенько потчует.

Есть одна штука, которая периодически спасает меня от падения в ту или иную душевную яму. Спасает от окончательного опускания рук, от бессмысленной паники, от окукливания — от превращения в безвольное, ни на что не способное нечто. Причём срабатывает она обычно в самый последний момент.
 
Это что-то вроде гвоздя, вбитого в сознание: висишь на нём, как Буратино, и благодаря этому не падаешь в каминную топку.
 
Помню, в студенческие годы, во времена расцвета «ВКонтакте», вступил я в группу под названием «Молодёжь против Америки». Господи, как вспомню — до сих пор стыдно. Что за маргарин находился тогда у меня в голове, сказать трудно, но положение в черепной коробке было явно плачевным.
 
Суть группы была незамысловатой. Администраторы публиковали исторические и современные свидетельства коварства и преступной сущности США, а подписчики должны были дружно кивать, подбрасывать новые доказательства, соревноваться в скабрёзностях и предлагать всё более изощрённые версии глубины американского заговора. Получался этакий храм свидетелей коварства США — с совершенно непонятной целью существования и пребывания в нём.
 
Представьте: существует где-то за морем-океаном некое царство-государство. Его граждане занимаются своими делами и ни сном ни духом не ведают, что кто-то сейчас коллективно и самоотверженно их ненавидит, попутно ненавидя ещё и друг друга и прожигая собственное время так, словно оно бесконечно.
 
Кстати, ничего не напоминает из нашего настоящего?
 
Впрочем, обсуждением американского коварства дело обычно не ограничивалось. Большую часть времени подписчики просто собачились между собой, поливая друг друга такими потоками брани и помоев, что впору было вызывать санитарную службу.
 
И во всей этой ерунде участвовал ваш покорный слуга.
 
Ладно, для студента первых курсов колледжа — по существу, вчерашнего школьника — это, вероятно, ещё простительно. Школота, что с неё взять.
Не знаю, как именно это произошло — то ли по Божьему проведению, то ли благодаря какому-то случайному сбою в работе тогдашнего маргарина, — но сам момент я помню очень ярко. Словно кто-то в тёмной комнате щёлкнул рубильником и включил свет.
 
Я собирался написать очередную скабрёзность, но вдруг замер и спросил себя:
 
«Какого хрена я вообще здесь делаю?»
 
Какой смысл во всём этом? Чего в конечном счёте хотят добиться эти люди? И что они, собственно, делают?
 
Разумеется, я вышел из группы.
 
Это вовсе не означало, что после этого я перестал наступать на те же грабли. Позднее я вступал в похожие сообщества. В заблуждение вводило то, что там находились уже более взрослые — по крайней мере в календарном смысле — люди. Они произносили много непонятных, но внушительно звучащих слов, обладали большей эрудицией, информационной насыщенностью и жизненным опытом.
 
Однако рано или поздно я замечал, что снова оказался примерно там же, откуда когда-то вышел. Просто прежняя свара была переодета в более деловой костюм. Менялись слова, темы и уровень образования участников, но общий смысл оставался прежним: в центре стоял некий идол, на которого следовало непрерывно возводить хулу. Это уже могли быть не Соединённые Штаты, а государство, народ, поколение, общественный класс, идеология или группа людей. Но само устройство такого сообщества оставалось тем же.
 
И каждый раз тот давний случай, прочно закрепившийся в памяти, рано или поздно давал о себе знать. Я снова спрашивал себя: «Что я здесь делаю?» — и уходил.
 
Пожалуй, этот же внутренний механизм не раз спасал меня и от эмоционального штопора. Да, я паниковал, совершал глупости, накручивал себя, но уже на самом излёте вдруг словно приходил в сознание и брал себя в руки.
 
По ощущению это можно сравнить вот с чем. Представьте, что вы — зеркало. Кто-то расцарапал на обратной стороне амальгамы крошечное отверстие, а позади поставил мощный прожектор. Почти вся поверхность по-прежнему отражает происходящее, но через эту маленькую царапину пробивается свет — и уже не позволяет вам окончательно спутать отражение с действительностью.
 
Это напоминает мне другой яркий момент — одно из самых ранних воспоминаний детства. Мне было, наверное, года четыре или пять. Я проснулся в кровати, и всё, что происходило до этого мгновения, словно не существовало.
 
Ты просто открываешь глаза с отчётливым чувством:
 
«Я есть».
 
Не «я проснулся», не «я лежу в кровати», а именно — «я существую». Словно до этой минуты меня не было и я появился непосредственно в момент пробуждения.
 
Это ощущение так глубоко впечаталось в память, что, возможно, именно оно и стало тем самым гвоздём — первым и самым прочным. Гвоздём под названием «Я есть».
 
Вероятно, он и позволял мне хотя бы иногда отделяться от собственных эмоций, убеждений и коллективных страстей, смотреть на себя со стороны и задавать простейший, но иногда спасительный вопрос:
 
«Что со мной сейчас происходит и что я на самом деле делаю?»
 
Не могу сказать, что этот вопрос сделал меня совершенно осознанным человеком. До такого мне ещё, мягко говоря, далеко. Но, кажется, именно он не раз мешал мне окончательно раствориться в панике, ненависти, отчаянии или чужом общем безумии.
 
Иногда маленького отверстия в амальгаме достаточно, чтобы в темноту всё-таки проник свет.

Тем не менее стоит признать: тревога за будущее или настоящее хоть и важна (это своеобразный риск-менеджмент, который не дает нам спать наяву и носить розовые очки), в избытке она способна превратиться в яд. Абсолютно всё в чрезмерной концентрации становится отравой.
 
Например, абстрактная свобода, суть которой мало кто вообще понимает, легко вырождается в разрушительную вседозволенность. Излишний аскетизм оборачивается самобичеванием, а консерватизм может стать пыточной камерой для души и разума. И когда душа разрушает стены этой камеры, она уходит в беспощадный и бессмысленный разнос. Даже бездеятельность способна нас разрушать. Вспомните хотя бы наших стариков: потеряв цель и возможность что-то делать, быть активными, они быстро угасают (хотя, наверное, бывают и исключения).
 
Самое сложное — это удерживаться на лезвии бритвы. Видимо, это отдельный вид искусства, требующий невероятной силы воли, самообладания, самоконтроля и ясности ума. Не обладая этим, мы периодически сваливаемся в крайности. Можно, конечно, обмануть систему и жить как индейцы пираха — им это удается благодаря среде и общинному укладу, который их окружает. Но нас окружает иная среда, требующая всегда быть начеку.
 
В общем, не стоит ни одной эмоции, идее или мысли позволять владеть нами слишком долго — иначе это чувство рискует превратиться в нашего личного демона.

ОВЕРТОН
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Выражение «Окно Овертона» сегодня знают не только лишь все. Люди лишь примерно понимают, о чём речь: как сделать немыслимое сначала радикальным, потом приемлемым, а в конце — нормой и законом. Но зная саму теорию, люди совершенно не замечают, как это хитрое окно работает прямо сейчас. Прямо лично на них. Толпы приучили думать об этом как о далекой политтехнологии, которая их не касается ( какая детская наивность)), хотя на самом деле это тончайшая психологическая и антропологическая ловушка, меняющая наше повседневное социальное поведение.

Выдающийся социолог Зигмунт Бауман в своей пророческой книге «Текучая современность» гениально описал, как размываются любые твердые ориентиры человечества. Общество становится пластиковым, текучим, серой массой, которая готова принять любую форму, которую ему навяжут. Происходит это, конечно, незаметно, мало кто осознаёт, что вообще происходит. Потому что человек не приучен оставлять зазор тишины между стимулом и реакцией на него. Сначала нам закидывают какую-то дичь—стимул ( ааа, мы все умрём), мы начинаем возмущаться—идёт реакция. Потом привыкаем эту дичь обсуждать. Потом ищем компромисс этой дичи. А потом наши дети уже искренне удивляются: «А разве когда-то было иначе ?»

Не обольщайтесь, будьте сосредоточены и внимательны, как нас учат стоики,
это окно — вовсе не плоская форточка в стене, а гигантская воронка, которая затягивает человека и социум на самую глубину. Просто вспомним нашу недавнюю историю: пандемийные времена и резкое внедрение QR-кодов. Помните, как общество сходило с ума ? А какой раздор был даже среди своих ? Это казалось им временной и вынужденной мерой безопасности. Но маховик был запущен именно тогда. Сегодня мы видим, как те же технологии мягко встраиваются в другие сферы, например, при покупке бензина на некоторых заправках или автоматических расчетах. А завтра этот же цифровой ошейник понадобится, чтобы купить кусок хлеба в магазине. Исторический опыт показывает: то, что власть однажды забрала или ограничила ради «блага», она никогда не возвращает добровольно.

Пока большинство людей тонет в бытовой рутине, обсуждает сплетни, мелкие интриги и то, кто с кем спит и разводится, я привыкла смотреть на вещи глобально, сквозь призму больших исторических циклов и эволюции контроля над личностью.
Если наш конкретный социум не проснется прямо сейчас, если мы не включим критическое мышление вместо слепого подчинения комфорту, нас ждут очень печальные времена.

Экзистенциальный кризис, с которым мы рискуем столкнуться, намного глубже, чем кажется. Я боюсь, что грядущие потрясения и тотальная потеря личной свободы окажутся такими, каких Россия за всю свою масштабную и кровавую историю еще не знала. Выбор и ответственность всё ещё лежат на каждом из нас, пока воронка не захлопнулась окончательно.

Вот, кстати, продолжая тему светлого будущего: какие перспективы сегодня есть в нашей стране у современного мужчины?
 
Сразу оговорюсь: я смотрю на это через призму собственного положения и опыта. Кому-то из моих читателей, вероятно, повезло больше, но подозреваю, что многих сказанное всё же касается.
 
Будущее сейчас крайне неопределённо. Даже если ты решишь заняться собственным делом, развиваться и улучшать своё положение, шансы на успех куда туманнее, чем пять или десять лет назад. Причём дело не только во внутренних обстоятельствах, но и в происходящем за пределами страны. А если у тебя всё-таки что-то получится, могут ещё и попросить поделиться. Несколько таких историй я знаю.
 
На собственное дело было страшновато решиться и в более благоприятные времена. Сейчас — тем более. Созидательные перспективы становятся всё менее ясными, зато две другие вырисовываются весьма отчётливо.
 
Первая: в какой-то момент высокая в небе звезда может призвать тебя в путь, после чего твои шансы оказаться в деревянном макинтоше заметно возрастут. Даже первоклассная подготовка лишь немного увеличивает вероятность выживания: современные технологии и безбожные дураки способны за несколько секунд обнулить годы тренировок. Молчаливых свидетелей тому сегодня предостаточно.
 
Вторая перспектива — небо в клеточку. Одно неосторожное слово, высказывание или поступок могут оказаться достаточным основанием. А если основания не хватает, его при необходимости можно подтянуть — ради плана, отчётности или решения конкретной задачи.
 
В этом и состоит прелесть бесконечно множащихся запретов и ограничений: человека оставляют посреди минного поля. Ему предлагают либо не двигаться, либо играть в «Сапёра», не зная правил и расположения мин. Причём даже если он ни на что не наступил, всегда можно задним числом объявить, что наступил.
 

«Пожалуйста, оставьте нас в покое в наших комнатах... Оставьте мне мой тостер, мой телек, мой фен для волос, мои литые диски! Я ничего не скажу, только не трогайте меня!»

 
И всё это накладывается на обычные жизненные неурядицы, болезни, чёрные полосы, заботу о семье и детях. Их нужно кормить, одевать, растить и пытаться обеспечить им будущее, которого ты сам уже не видишь.
 
Получается, что современного мужчину — его жизненную энергию, честолюбие и естественное стремление к самореализации — запирают в бетонной комнате. Оставленные ему варианты всё меньше связаны с созиданием и свободным выбором. Одним из наиболее надёжных путей наверх становится возможность самому сделаться надзирателем при всей этой конструкции.
 
Такие вот «Голодные игры». Фантастика вообще обладает неприятным свойством: сначала она кажется преувеличением, а потом превращается в описание повседневности.
 
Но самое похабное начинается тогда, когда люди вырабатывают способы примириться с этим положением. Они наделяют навязанный или умело вложенный в голову выбор высоким смыслом, называют его героическим, священным и добровольным. Так проще не замечать, что эти обстоятельства созданы не Богом, не Христом и не Аллахом. Их создали наше собственное разгильдяйство, многолетний сон наяву и привычка передавать ответственность мутным типам, которые сами, похоже, не верят ни в Бога, ни в чёрта.
 
Так возникает новая нормальность, в которой желание жить и страх смерти объявляются чем-то постыдным. Причём порицают тебя нередко те, кто сидит с тобой в той же бетонной комнате. А человек, наблюдающий за вами сквозь бронированное стекло, сам участвовать в этой игре почему-то не собирается.
 
Один одиозный тележурналист как-то заявил, что жизнь сильно переоценена, бояться смерти не стоит, поскольку все мы попадём в рай.
 
Но есть одна существенная подробность. Когда вашу жизнь положат на весы — не отдельно, а целыми горстями, вместе с тысячами других, — знайте: взвешивать её будет точно не Бог.
 

Да, всё-таки голосовой режим в ChatGPT или Gemini — невероятно удобная штука. Если бы ассистент ещё не пытался через слово восхвалять моё великое величие, было бы вообще прекрасно.
 
Просто набрасываешь голосом идеи и мысли, словно в блокнот с живым секретарём. Чувствуешь себя немного Ким Чен Ыном: идёшь куда-то по своим делам, а следом семенят верные генералиссимусы и старательно записывают каждое твоё слово. Потом остаётся только собрать всё наговорённое в одну связную запись.
 
А если ещё связать это со своей базой данных, таблицами, облачным диском и каталогом ссылок — ммм… Работать можно буквально на ходу, ведь хорошая мысль или внезапный инсайт способны застать где угодно.
 
При правильном использовании такие технологии действительно могут стать своеобразным продолжением человеческого мозга, а не его заменой. Вот оно — будущее, светлое и прекрасное!
 
А потом однажды появляется надпись «Недоступно в вашей стране» — даже с ЖОПАЭНом, к которому только успел привыкнуть, — и ты вновь понимаешь, кто на самом деле представляет главную угрозу существованию человечества.
 
Сам человек.

Как бы скептически ни относились некоторые мои подписчики к этой мысли, всё же отмечу: к любой идее всегда можно подобрать множество контраргументов, оговорок и разнообразных «но». Вопрос лишь в том, с какой целью мы их ищем.
 
Мне кажется, текущие исторические процессы рано или поздно подведут всё больше людей к необходимости искать своих и, скажем так, скучковываться. Только если человек не выбирает подобное объединение заранее и добровольно, однажды он может оказаться внутри объединения ситуативного и вынужденного — уже не выбирая ни своего положения в нём, ни правил, по которым оно устроено, ни прав, которые ему оставят.
 
Сейчас эти рассуждения могут показаться излишне тревожными. В конце концов, всё пока относительно терпимо. Даже мне, сидящему в тёплом кресле, грех особенно жаловаться. Жизнь, конечно, становится всё дороже — не в смысле возрастающей ценности человеческой жизни, а в смысле стоимости поддержания более или менее сносной жизнедеятельности, — но по сравнению со многими другими моё положение вполне благополучно.
 
И всё же не замечать некоторых происходящих вокруг тенденций я не могу. Возможно, я просто пессимист. Вполне вероятно, мои опасения не сбудутся и нас ждёт ни шаткое ни валкое, но всё же достаточно терпимое будущее. Что же, в таком случае пострадает разве что самолюбие диванного пророка. Да и оно, скорее всего, не особенно: я просто продолжу жить дальше и постепенно забуду собственные опасения.
 
Но если события пойдут по худшему сценарию, цена ошибки окажется совсем другой.
 
Я не питаю иллюзий, будто окружающая действительность внезапно начнёт меняться именно в ту сторону, которая нравится мне и которую я считаю положительной. Всё я прекрасно понимаю. Но из этого ещё не следует, что не нужно пытаться хоть немного изменять собственную ближайшую реальность: поддерживать симпатичное тебе объединение, помогать словом или делом, знакомиться с людьми, создавать связи. Новые знакомства хлеба не просят, а некоторые из них со временем могут превратиться в дружбу, сотрудничество или взаимную поддержку.
 
Поэтому меня тревожит не скепсис сам по себе. Скепсис полезен. Меня тревожит мировоззрение атомизации, которое порой принимают за единственно трезвый реализм: никому нельзя доверять, никакие объединения невозможны, всякое общее дело обречено, а значит, лучше заранее ни во что не вкладываться.

Вообще подобное мышление особенно выгодно государству, которое предпочитает иметь дело не с обществом, а с совокупностью разобщённых индивидов. Каждый из них пытается пробиться наверх — в одиночку или, что бывает чаще, с чьей-то помощью, естественно принимая на себя обязательство впоследствии представлять интересы своей «братвы».
 
Для этого существуют специально устроенные социальные лифты. Формально пропуском в них служит соответствие очередному секулярному идеологическому дресс-коду, но в действительности работает куда менее прозрачный неформальный этический фильтр — тот самый, который в народе называют отрицательным отбором.
 
Прошедшие через него люди затем могут невозмутимо рассказывать нам об отрицательном росте, положительном падении и прочих достижениях государственной лингвистики.
 
Объединяться гражданам, разумеется, иногда разрешается и даже предлагается — но преимущественно для решения поставленных сверху практических задач. Такие объединения прямо или косвенно контролируются, остаются управляемыми и существуют ровно до тех пор, пока соответствуют текущей конъюнктуре. Потом задача меняется, и судьба собранных людей уже мало кого интересует.
 
Атомизированное общество удобно именно своей рыхлостью. Этот инертный материал в любой момент можно брать горстями и лопатами, перекладывая туда, куда требуется. Совсем другое дело, если отдельные песчинки вдруг сцепились между собой и превратились в самостоятельную конструкцию. Такой материал уже не зачерпнёшь лопатой — с ним придётся считаться и договариваться.
 
Я уже писал, что идеи способны изменять реальность таким образом, что в конце концов сами оказываются правы. Если достаточно много людей уверены, что сотрудничество невозможно, они не создают механизмов сотрудничества. Если они считают доверие глупостью, доверительные связи не возникают. Если всякая попытка общего дела заранее объявляется наивной, остаются лишь одиночки, вынужденные каждый раз начинать с нуля. А затем окружающая пустота предъявляется как доказательство изначальной правоты: вот видите, объединяться действительно бессмысленно.
 
Так возникает самовоспроизводящаяся среда.
 
И именно это тревожит меня, пожалуй, даже больше неопределённого будущего. Будущее пока остаётся неопределённым и допускает разные варианты. Но если атомизированное мышление действительно станет господствующим, оно само сделает это будущее гораздо более определённым — и едва ли завидным.

«Добавление простых и конкретных идей может сразу усилить объединение в разы, создавать притягательный маяк, который гораздо заметнее во тьме безделья и равнодушия».

 
Отлично сказано.
 
От себя я бы добавил вот что. Все эти великие государственные и национальные мессианские цели, оставшиеся в прошлом, в конечном итоге показывают: люди сначала выращивают священную корову и приносят ей жертвы. Когда же корова теряет священность — ибо жертв просит, а молока даёт гулькин нос, — её забивают, и начинается праздник жизни, в котором кому — ветчинка, кому — рога и копыта. Но народ у нас хоть и доверчивый, но смекалистый, поэтому научился делать холодец.
 
Мне кажется, самый правильный с нашей стороны и в наших условиях подход — это создание здоровой внутренней среды: сеть доверительных связей, каналы взаимопомощи, внутренний рынок и сарафанное радио для тех, кто ведёт своё дело или проекты, — иными словами, сеть проверенных, адекватных клиентов и добросовестных деловых людей. Такую среду можно сравнить с чашкой Петри, в которой естественным образом, без порождения идеологических демонов и монстров, будет расти здоровая культура. Культура, которая однажды перестанет рекрутировать свою будущую «элиту» — ту самую, от которой сама же и плачет. Не нужно молиться бесплодному небу в ожидании дождя — все тучи угнали туда, где есть что поливать.

История идей в чем-то напоминает палеонтологию. Я параллельно занимаюсь и тем, и другим.

Палеонтолог воскрешает из небытия давно исчезнувшие организмы. Он пытается понять, в какой среде они жили, какими родственными связями они были связаны между собой и с современными видами.

Ну а историк идей бродит по кладбищу давно забытых текстов и концепций, чтобы вновь вызвать их к жизни, поставить в контекст эпохи, проследить, как идеи возникали, влияли друг на друга, развивались и умирали, и какой вклад они внесли в формирование современной картины мира.

Окаменелости похоронены под наслоениями осадочных пород – так и тексты предшествующих столетий погребены под напластованиями печатной продукции последующих эпох. Из миллионов книг лишь единицы становятся частью канона в своей области, этаким must-read. Остальные обречены на забвение.

Вот все слышали про Шопенгауэра или там Кьеркегора, а кое-кто их даже читал. А имена Фрауенштедта, Секретана и Ульрици, чьи тексты я цитирую в своей недавней статье, вам что-нибудь говорят? Бьюсь об заклад, что нет. А ведь еще каких-нибудь 150 лет назад этих мыслителей активно читали и переводили.

Часто возникает ощущение, что ты – это единственный человек в мире, который читает тот или иной текст, ту или иную статью, погребенную среди пыльных томов какого-нибудь журнала позапрошлого столетия. Может быть, в следующий раз этот текст прочитают спустя 50 или спустя 100 лет – а может быть, не прочитают больше никогда.

И от этого становится грустно, потому что ты понимаешь – всё, что ты пишешь сам, довольно быстро само окажется на этом кладбище идей.

Но сквозь этот мрак забвения и небытия пробивается лучик надежды – и дают его современные технологии.

Благодаря оцифровке книжных фондов и таким проектам как Google Books любой желающий может получить доступ к текстам, ради знакомства с которыми еще 15-20 лет назад пришлось бы ехать в Британскую библиотеку или Библиотеку Конгресса и часами копаться в библиотечных карточках с призрачной надеждой на успех.

Современный читатель по сравнению с читателем прошлого – это всевидящий и всемогущий бог, который может мгновенно дотянуться до любого текста, на поиск которого раньше ушли бы целые годы.

Недавно я просматривал анонимную книгу «Происхождение Земли и человека» (1860), автором которой считается известный английский египтолог профессор Эдвард Лэйн. В примечании он упоминает брошюру некоего английского священника Ричарда Гвоткина – мол, «я слышал, что там излагаются похожие идеи, но мне не удалось с ней познакомиться».

И что же? В несколько кликов я нахожу эту самую брошюру, изданную в 1842 году, и приступаю к ее чтению. Только вдумайтесь – известный профессор не смог найти и прочитать брошюру своего же соотечественника, изданную каких-то 18 лет назад. А я, человек, живущий в далекой России двумя столетиями позже, сделал это мгновенно!

А ведь благодаря ИИ и улучшенными технологиям перевода теперь можно быстро знакомиться с текстами на тех языках, которых ты не знаешь. Скажем, недавно убедился, что ChatGPT неплохо переводит византийские тексты. Я попросил его перевести фразу св. Максима Исповедника из Patrologia Graeca на английский - результат по смыслу полностью совпал с существующим русским переводом, выполненным квалифицированным патрологом.

Да и сам ИИ – это, по сути, суперчитатель, который поглощает гигантские базы текстов, в том числе и давно забытых. Сейчас для ИИ массово скупают книги из букинистов, включая всякий залежалый неликвид: старые словари и справочники, региональные исторические хроники... Так что даже если какие-то книги не найдут читателей-людей, то их прочтет и усвоит ИИ. Недавно об этом хорошую колонку написал литературовед (и иноагент, разумеется, куда же без этого) Михаил Эпштейн.

Несмотря на мою любовь к пиву — а с возрастом я стал достаточно избирательным, в том числе и в выборе крепких напитков, — скажу честно: утренняя пробежка и физуха, зашлифованная (хех, звучит диссонирующе, а) прохладным контрастным душем, в сто, в сто раз лучше. Особливо когда возвращаешься к этому после длительного перерыва из-за жизненных забот и стойкой творческой хандры, успев превратиться в фиг знает во что. Лучше и как кратковременный эффект, и в долгосрочной перспективе.
 
Помню, отец рассказывал, что в армии отжимался после каждой прочитанной десятой страницы. Я так пробовал — не получилось. Во-первых, забываешься, увлекаясь чтивом, во-вторых, это требует волевого усилия, а тут ещё и отвлекаешься.
 
Думал заменить эти вкусные (зараза, особенно сейчас, в лютую жару), но пагубные напитки на квас. Однако в магазинах даже отдалённо похожий на настоящий квас всё равно для меня слишком сладкий. А порой и перебродивший, превратившийся в газировку. Я люблю квас чуть сладковатый и ядрёный, с хреном или имбирём (всё же лучше с хреном). А если уж говорить о сладости, то с хреном и мандариновой или апельсиновой цедрой. Но ведь ставить нужно, ждать… Лень-матушка, хандра-батюшка. Ну, надо так надо.
 
А всё же как было бы хорошо, если бы у нас, на Руси-матушке, можно было купить в магазинах нормальный квас, разных вкусов, а не только бодягу конвейерного и всякого другого сомнительного производства.
 
Но это я отвлёкся. В общем, бег и умеренная (тут подчеркну) физическая активность лучше всякого сомнительного способа раскрепостить мозги или наоборот — забыться, или разогнать хмарь-тоску, что навевают нам порой радужные перспективы и весёлые новости. Ну и ещё, я думаю, труд. Реальный труд, когда делаешь что-то своими руками. Даже тот же квас сделать — хоть и небольшой, но труд.

Начало

Под нарративом я здесь понимаю любую связную историю: миф, сказку, литературное произведение, религиозный сюжет, историческое повествование и другие формы, организующие события в последовательность, наделённую причинностью и смыслом.

В одном из прежних текстов я сформулировал следующую гипотезу:

«Мифологическое мышление является фундаментальным когнитивным механизмом разума или неким проявлением этого механизма. Его функция — особый вид нарративного обобщения, сжатие бесконечной сложности мира в целостные, связные паттерны и сюжеты.

Этот механизм можно представить как процесс, при котором наше сознающее “Я”, столкнувшись с множественностью информации и взаимосвязей, получает от другой части интеллекта уже “упакованный” продукт — красивую, целостную формулу-паттерн. Именно таким упакованным откровением, сакральной вершиной этого процесса, и является, например, формула E = mc² — где необъятная феноменология материи и энергии свёрнута в элегантный и универсальный символ.

Таким образом, это базовый операционный режим нашего познания, способный конвертировать хаос данных в формат, пригодный для восприятия и навигации нашим нарративным “Я”.

Он лежит в основе величайших прозрений в искусстве, религии и науке и одновременно делает нас уязвимыми для манипулятивных мифов. Поиск “Теории Всего” — его предельная цель: попытка найти окончательную, совершенную “формулу-миф”, вмещающую всю реальность».

В этом месте моя гипотеза соприкасается со статьёй через идею преобразования множества данных в более компактную и связную структуру.

Во время консолидации модель переносит временно усвоенное знание в более устойчивые параметры и извлекает из него обобщения. Во время Dreaming она создаёт новые комбинации уже имеющегося материала и проверяет их полезность.

Моя гипотеза добавляет к этой схеме нарративный уровень. Человеческий разум упаковывает сложность мира в истории, образы, формулы и повторяющиеся схемы. Нарратив удерживает длинные причинные цепочки, передаёт опыт и помогает человеку определять своё место внутри модели мира и жизненного пути.

Ранее я связывал с этим и «путешествие героя», рассматривая его как сжатую во времени модель человеческой жизни. Герой покидает привычное состояние, проходит испытание, переживает символическую смерть прежней личности и возвращается изменённым. Слушатель или читатель получает возможность мысленно пройти эту последовательность и встроить её в собственную модель возможного будущего.

В таком понимании нарратив становится способом организации синтетического опыта. Сказка, миф, литература, религиозный сюжет или историческое повествование позволяют разыгрывать решения и последствия в воображаемом пространстве.

Авторы статьи предлагают механизм консолидации и рекомбинации машинного знания. Следующий вопрос касается формы, в которой это знание будет организовано для внутренней навигации.

Возможно, развивающейся системе потребуется долговременная память вместе со средствами нарративного обобщения: способностью связывать отдельные сведения в историю собственных изменений, текущего положения и возможных будущих состояний.

Тогда у неё появится тот самый каскад кластеров, нанизанных на временную ось. Однако сама ось ещё не станет человеческим Я. Для этого системе пришлось бы каким-то образом определить, с кем именно произошла эта история и какое место этот субъект занимает внутри модели мира.

Начало

Авторы статьи предлагают несколько уровней памяти, различающихся скоростью обновления. Быстрые компоненты удерживают недавнюю информацию, медленные сохраняют более устойчивые обобщения. Перед очисткой быстрой памяти часть накопленного содержания переносится в следующий уровень.

Сам этот процесс авторы называют консолидацией. Он напоминает одну из функций человеческого сна: переработку полученного опыта и закрепление его в долговременной памяти.

Ранее я писал:

«Мы меняемся каждый раз после пробуждения, ведь во время сна мозг проводит аудит памяти, закрепляя важное и избавляясь от ненужного».

В статье эта общая схема превращается в инженерный цикл. Модель получает информацию во время условного бодрствования, затем перерабатывает накопленное и возвращается к работе с изменёнными параметрами.

Следующую стадию авторы называют Dreaming — «сновидением». Модель генерирует синтетические учебные примеры, соединяет уже усвоенные знания и отбирает варианты, обучение на которых улучшает результат по заданной метрике.

Эта процедура перекликается с моими прежними размышлениями о рождении идеи:

«Идея редко рождается в законченном, отточенном виде. Скорее, она почти никогда не приходит чёткой и готовой. Сначала это почти физическое ощущение — смутное предчувствие, комок напряжения в груди. Хотя, конечно, бывают и мгновенные озарения. Например, достаточно вспомнить о рычаге, чтобы понять, как решить проблему. Но эта кажущаяся простота обманчива: мы не осознаём всей скрытой “вычислительной” работы нашего сознания, которая произошла до того, как мы “подумали” о рычаге.

Идея постепенно, рывками, обрастает словами, обрывками фраз, кусками внутреннего монолога. Позже между этими фразами проступают связи, намечается структура. Но до кристаллической ясности ещё далеко».

Далее я писал:

«Кристаллизация начинается, когда мы решаем вывести мысль изнутри наружу: записать в дневник, оформить в статью, высказать в диалоге. Текст — не побочный продукт мышления, а его лаборатория».

И ещё:

«Пока идея живёт только в голове, она легко обманывает нас: кажется ясной, глубокой, завершённой. Но стоит перенести её на бумагу — и проявляются пробелы, повторы, противоречия. Аморфная структура начинает упорядочиваться в неогранённый алмаз — грубый, с лишними выступами, но уже обладающий внутренней симметрией. Дальше идёт огранка: обсуждения, критика, проверка опытом. И если мысль выдерживает столкновение с реальностью и другими людьми, она становится частью нашей картины мира».

У авторов статьи сгенерированный текст тоже становится промежуточным материалом для обучения. Модель порождает возможные комбинации уже усвоенного, проверяет их полезность и использует отобранные примеры для изменения собственных параметров.

Сходство здесь структурное. Человеческая мысль проходит через выражение, обсуждение и проверку. Машинная система проходит через генерацию синтетических данных, оценку и дообучение.

Статья рассматривает техническую сторону процесса. Вопросы внутреннего переживания, осмысления идеи и изменения картины мира в предмет исследования не входят. Они ведут уже к другой моей гипотезе — о мифологическом мышлении и нарративном обобщении.

Продолжение...

В одном из своих прежних постов я поднимал вопрос о том, чем человеческий опыт отличается от простого накопления информации и может ли ИИ обладать не только знаниями, но и собственной историей — памятью о том, каким он был прежде, как изменился и какое место занимает на своей временной оси. Тогда я писал следующее:

«Я как-то слышал в одном из стримов, где приглашались эксперты по ИИ, что одним из недостатков ИИ является отсутствие человеческого опыта. Например, многое в человеческом общении основано на невербальных сигналах, тоне, контексте и знаниях, которые настолько очевидны, что мы их даже не проговариваем. И понимание, способность считывать те же невербальные сигналы, в наш мозг записывается в процессе сравнительного анализа и переживания — как некая надстройка или информация в информации, как матрёшка.

Но сам исторический контекст, влияющий на содержание невербального языка в том или ином обществе, постоянно меняется с течением времени. А сейчас, когда история сжата до предела, эти контекстные изменения могут происходить очень быстро. Соответственно, у ИИ должна постоянно обновляться база данных о том, что означает, например, тот или иной жест на текущий момент, и желательно знать ещё, что он означал раньше, потому что исторические изменения происходят неравномерно».

Дальше я предполагал, что опыт представляет собой как минимум двухуровневую систему записи информации: память знания чего-либо до определённой точки во времени и после неё.

«Без памяти о прошлом знании или опыте новый слой опыта является просто новой информацией, которой невозможно оценить относительно чего-либо — относительно предыдущих знаний, менее точных или ошибочных».

Отсюда возникла мысль о временной оси личности:

«В целом, жизненная модель и есть нечто, чей вектор направлен не столько в пространстве, сколько во времени. Чего мы достигли на жизненном пути за N-ое количество времени или в N-ой точке времени? Какими были 10 лет назад и какими сейчас? Что было важно для нас 10 лет назад и что сейчас? Однако эта модель имеет своё продолжение в будущем. Это стимулирует моделирование, позиционирование и прогнозирование себя относительно того, кем мы должны стать в будущем. Как с этим обстоят дела у ИИ? Есть ли у него эта ось?»

Недавняя статья Language Models Need Sleep: Learning to Self-Modify and Consolidate Memories рассматривает близкую проблему в инженерной плоскости.

У современной языковой модели есть далёкое прошлое, закреплённое в параметрах во время обучения, и непосредственное настоящее, помещающееся в контекст разговора. Знания, приобретённые внутри текущей сессии, обычно не переходят в долговременные параметры. Авторы сравнивают такое устройство с антероградной амнезией.

В другом своём тексте я описывал это образом свитка:

«Записывая эти процессы на свиток, мы увидим, что каждый временной отрезок соответствует чуть изменённой нейросети, а лишь вся длина свитка даёт её целостное описание».

И далее:

«Свиток обрывается — начинается новая запись. Это похоже на создание мимолётных сущностей, не связанных между собой».

Авторы статьи предлагают сшивать такие состояния посредством чередования условного бодрствования и сна. Во время бодрствования модель получает новый материал. Во время сна часть временно усвоенного знания переносится в более устойчивые параметры, обобщается и связывается с уже имеющимися структурами.

В моём прежнем рассуждении итоговая формула выглядела так:

«Опыт — это не только некие отдельные кластеры информации, но и каскад этих кластеров, нанизанных на алгоритмическую ось, выстроенную по оси времени».

Исследователи занялись одним из технических условий возникновения такой оси: переносом временно усвоенного содержания в последующие состояния модели.

Продолжение...

Приветствую, дорогие подписчики! Недавно посетил славный город Казань и остров-град Свияжск. Остался очень доволен увиденным, хотя в сравнении с моим родным городом обнаружил и некоторые недостатки, но об этом как-нибудь потом.

Есть у Казани своя неповторимая душа. Город одновременно ощущается и очень русским — что для меня стало приятным сюрпризом, — и по-татарски уютным, знакомым и весьма аппетитным по своему содержанию. Всё-таки тюркская кухня с её обилием мяса… Ну, вы сами понимаете. Великолепный синтез культур и национальных традиций.

Очень приятно слышать такие слова, как «слобода»: Суконная слобода, Козья слобода. Да, впрочем, всего не описать. Блин, если честно, даже Петербург не ощущался мне таким русским, как Казань, вы уж извините.

Знаете, когда-то Казань была окраиной Русского царства, а на окраины нередко переселялись люди, желавшие начать жизнь с чистого листа и уносившие с собой традиции, быт и привычный уклад. Не знаю, как точнее это описать: возникает ощущение какого-то старинного русского духа вдали от мест его первоначального становления. Понятно, что есть Новгород и другие русские города с гораздо более древней и разнообразной архитектурой. Но есть что-то особенное в том, когда встречаешь знакомый культурный слой далеко от его привычного центра. Возможно, здесь он со временем приобрёл собственный характер — своеобразный дух форпоста на былой окраине Русского царства.

И сам Казанский кремль, и местная архитектура, и симпатичные колоритные памятники Зиланту — дракону, которого можно встретить и в одной из русских сказок, — не просто радуют глаз, а дают нечто такое, чего не способно дать одно только чтение фольклорной литературы.

Ну а уж остров-град Свияжск… Забавная история, хорошо показывающая, как на человека воздействует место. Погода стояла жаркая, и в Казани я быстро уставал ходить, мечтая поскорее вернуться в прохладную гостиницу. Но в Свияжске всё было совершенно иначе: там я носился туда-сюда, вполне терпя нещадное солнце, лишь бы всё посетить, увидеть и проглотить глазами.

Господи, какая там великолепная деревянная церковь! Внутрь можно было только заглянуть и рассмотреть убранство со стороны. И что самое забавное: стоило мне заглянуть внутрь, как в памяти сама собой зазвучала та самая музыкальная композиция из игры «Чёрная книга», созданной пермской студией Morteshka. Что, опять-таки, говорит в пользу того, что ребята поработали на славу: им удалось создать музыку, которая настолько точно передаёт атмосферу северной старины, что вспоминается сама собой в подобном месте.

Мне пока трудно всё это описать словами: архитектуру домов и церквей, само ощущение места. По пути мальчик с девочкой продавали домашние огурцы, помидоры и ягоды, тут же уплетая котлету — проголодались, видать, пока сидели. Господи, ну как всё это передать? Такого в книжках не вычитаешь и через экран не прочувствуешь.

Ты словно возвращаешься в деревню своего детства. Конечно, в детстве меня не окружало ничего подобного, но всё же тот самый старый добрый дух там присутствовал. Урвал парочку недозрелых зелёных яблок и ходил довольный, как в детстве, грызя эту приятную кислятину.

Отдельно меня покорили Музей археологического дерева и панорамная атмосферная анимация, посвящённая истории Свияжска. Всё это оказалось невероятно вдохновляющим и, естественно, дало мне немало пищи для размышлений о моём путеводителе и его оформлении. И, конечно, я задумался о том, как бы мне посетить и другие подобные памятные места по всей России.

Извините за этот поток мыслей, но почему-то писать иначе мне сейчас и не хочется. Кажется, любое чрезмерное упорядочивание только испортило бы впечатление.