beyond meaning

Сергей Круглов


+

На попа, проповедующего Евангелие,
особенно в части неубийства,
прихожанки в церкви смотрят с подозрением.
Прихожанки после проповеди молчат, поджав губы,
мелко крестятся в сторону запечатанного иконостасом алтаря,
стараясь не сталкиваться с попом взглядами,
толкаясь — «Простите, благословите!» — выходят из храма,
выйдя, ещё раз благочестиво крестятся на двери.
Отойдя на приличное расстояние, шумно, страстно наконец таки выдыхают,
истицают соком, стоном, страхом, огнём, цветеньем,
вдовством и материнством,
валятся ниц перед подлинными своими богами —
Эросом и Танатосом.
Прихожанки любят марширующих военных,
любят петь плачи вслед уходящим на фронт,
жалеют погибших солдатиков,
всех солдатиков, в принципе, даже и всех армий, —
кроме одного: ни с кем не воевавшего, никого не убившего,
никогда не маршировавшего в общем строю,
нестандартного одноногого оловянного,
которого на всём свете замечает
разве одна только плоская бумажная танцовщица,
летящая и летящая вечно
в неотвратимое жерло печи, но так ни разу
и не поклонившаяся огню.

Мне тяжело видеть поздравления с «Днём знаний», потому что школьное образование — это, видимо, первая травма в моей детской жизни. Я был единственным ребёнком в профессорской семье, лелеемый со всех сторон — моя мама, тогда детский психолог, сама занималась моим образованием. И вдруг в семь лет — мерзкая солдафонская дисциплинарная рамка: чтобы стать умным, докажи, что ты можешь правильно заполнять документы. Я ненавидел прописи, у меня был ужасный почерк. Уроки в начальной школе — первый опыт вязкой апатии: когда начинаешь сомневаться, что жизнь вообще того стоит.

Общество должно быть освобождено от авторитета школы. Когда Марк Фишер пишет про депрессию у подростков, он имеет в виду: это все неолиберализм, короткая петля глаз-экран-удовольствие, но он не пишет про сам институт школы. Я бы ответил ему, вкратце, что сам институт школы разучивает:
а) любить себя;
б) любить другого;
в) заниматься сексом с другими.

Это про то, как направлять своё либидо на пустые разграфленные бумажки.

Тимофеева и психиатрические треугольники: угол между тобой, психиатром и химией. Я так люблю этот текст, но почему она не добавит ничего от себя? Могу поделиться: я ужинаю с мамой и она говорит: ты под чем-то? Я вру ей, что нет, но на самом деле речь о таком-то месяце приема противотревожных.

Джонатан Крэри и гомогенизация человеческого опыта: прозак, золофт, атаракс и другая фарма. Вопрос к Крэри и Берарди: учитывалось ли, что препараты может и одинаковые, но побочки у всех разные? К четвертому месяцу — после нескольких неудачных смешений бухла и противотревожных — у меня начал дергаться левый трицепс.

В качестве выпада против капитализма: составить словарь побочных эффектов, а лучше бы даже карту. Коллекция дневников военного времени: я готов собрать отчеты от каждого, кто стоял в той самой очереди за лобстерами в центре Москвы. Нужно убедить товарища репортера, что у нас есть право на наслаждение. Нам так плохо от веселых таблеточек, что даже, в общем, и хорошо.

(anxiety reports)

Диалектику Тимофеевой я бы назвал, пользуясь гегелевским словом, диалектикой примирения — понимая под последним не достижение состояния пассивной удовлетворённости, компромисса и консенсуса, а как раз обратное — постоянную работу по сопротивлению тотальной враждебности, то есть примиряющую активность мысли, делающую ставку на солидарность и возможность услышать и понять страдание другого даже в отсутствие общего языка. В силу этого книга Тимофеевой, как кажется, должна оставлять у читателя впечатление оптимистическое и воодушевляющее — вопреки ужасу катастроф, осмыслению которых она посвящена.

Артем Серебряков рецензирует «Это не то» Оксаны Тимофеевой.

Похоже, я окончательно заебался.
Заебался от текстов про правильный протест, и про неправильный.
Заебался читать актуальные стихи о войне.
Заебался читать актуальные тексты — когда социологический инструментарий оказался даже слишком к столу.

Очень-очень много слов: лонгриды и перформативные лекции.
Мне кажется они такие животные, кочующие туда-сюда из головы в голову.
Часто я не могу больше услышать «ту самую» интонацию.
Я не слышу в себе ту самую интонацию.

Сбавить громкость и начать работу (продолжить работу).
Куда она должна вести?
Лишний раз вспоминаю, что я ненавижу ебаный интеллектуальный Фейсбук.
Хорошо, что за нас все придумали Наринская и Вилисов — в зависимости от возраста и предпочтений.

Война

мы можем делиться дыханьем и голосом
но убийство здесь спаяно в нас
и желаем им тоже делиться

и клады его на земле уменьшаем
лишь уменьшая людей

и глаза создавая убийцам и умницам
ищет себя
уровень бога
и признав его знаки за знаки распада
служат свободе убийцы

— а самое для меня постороннее
пятнистая моя хохотушка
дочь моя ничтожная стенка
майнкампфова жена!

помещенная странно
словно срезанная обложка журнала

возникшая как марля от раны
и как прообраз
светлой суши воздушной обещанной в
летним утром открытыми окнами —

ты стала сама по себе
отвердела и стала доступной
для касания бога

и как все матерьялы годна среди нас
лишь для развязки событий

Геннадий Айги (1962)

«Продолжи фразу», или Опыт несотрудничества с машиной — мой проект для музея «Гараж», который так и не вышел в публичном анонсе из-за 24.02.

Двухчастная поэма на библиотечных карточках. На каждой карточке — высказывание об искусстве или чувствах говорящего, написанное нейросетью, которая обучалась на дневниках и критике Льва Толстого.

Читателю или читательнице предлагается пропустить текст через свое тело, исполнив его — и в части случаев заполнив пропуск, оставленный нейросетью. Языки чувств и языки искусства долгое время оставались исключительно мужскими; читателям предлагается сначала почувствовать, а потом преодолеть эту инерцию.

В первой части поэмы (30 карточек) начало предложения написано автором, но продолжено нейросетью. Алгоритмическому Толстому предлагается высказаться о том, чем является и не является искусство, а также о том, что он любит. Вторая часть поэмы (30 карточек) содержит тексты, начинающиеся с личных местоимений: «я», «ты», «мы» и также продолженные нейро-Толстым — но они содержат пропуск, заполнить который предлагается читателю.

Я мечтал сделать чтения: где мои друзья не-мужчины берут из коробочки эти карточки и исполняют их, переизобретая литературный язык на ходу.

Мысль, которая возникла где-то посередине: нет, все не было проебано в одночасье, двадцать четвёртого; все было проебано давно, просто не все это замечали.

Я был в двенадцати сёлах в южном Дагестане, и все они, в той или иной мере, были Z-сёлами. Это не просто так, потому что люди хотят крови — в ответ на кровь «своих пацанов». Похоронки уже давно не новость. Примирения не будет — ни с одной стороны.

В феврале я почувствовал, что не остаётся иного выбора, кроме как экстренно взрослеть: как экстренно отвечать на те вопросы, где раньше я говорил смущенное «точно не знаю». Это подразумевает, в частности, что глупо хвататься за голову когда видишь эту злосчастную букву, или когда тебе говорят, что все украинцы — нацисты; инфраструктура, идеология — все было готово уже давно. Нет, не в Москве: оно было в таких вот местечках, куда мы не очень часто заглядываем. «Нам в село скоро проведут газ» — по этим трубам будет удобно пускать насилие на экспорт.

Я не вижу в этом своего поражения (имея в виду: не считаю, что поколение двадцатилетних может правда брать вину на себя). И не вижу причин, по которым можно было бы опустить руки. Причин закрыть глаза, забыть, переписать свою жизнь на новый лад. Забыть русский, зато выучить другой большой национальный язык (такой чистенький, никаких мерзких сгустков).

Будущее ещё не настало. Сети насилия не вечны, как и идеологии, которые делают его приемлемым. Иди и смотри: ни одна деталь не должна выскользнуть; а потом мы уже решим, что из этого взять в будущее, а что — нет.

(дагестанские дневники)

Старичок из К., с которым мы медленно поднимаемся в верхнюю часть села: «у нас язык-то есть, а грамматики нет». Язык и грамматика: государство создает «национальный язык» как огромный некроархив. Норма и не норма: чтобы получить хоть немного власти, каждое свое слово сверяешь с заведомо мертвыми формами.

Государство не сделало для них нормативную грамматику — вместо этого оно просто потихоньку уничтожает их язык. Оно даёт знать: этому языку здесь не место. Здесь говорят по-русски — власть знает только один язык. «Мои внуки уехали в Москву, а своего языка толком не знают.» Медленное исчезновение: если национальная грамматика, то только одна; если некроархив, то только один.

Тем временем (сегодня) Франко Бифо Берарди: «как показало двадцатое столетие, отделение гражданства от культурной идентичности — единственный способ создать условия для цивилизованной жизни».

(дагестанские дневники)

Табличное зрение: любой объём превращает в плоскость. Так мы раскладываем странную пузырящуюся лужу на маленькие детали: x, y, каждому однозначно свое местечко. Нам хорошо, когда дважды мы попадаем в одно и то же место: когда написав слово, можешь сказать его, и оно даже значит то же.

Конец мира, начало таблицы: все разложено с любой степенью приближения. Спасительная шизофрения за пределами таблицы. Спасительный страх, спасительная смерть. Спасительный шок от столкновения с тремя измерениями, жирным зелёным камнем, прожилками желтого, чабрец и другая странная трава.

(дагестанские дневники)

Занимаясь лингвистикой, всегда думаю: cui bono? Мы создаём знание, которое, на самом деле, очень много где может пригодиться: в том числе в прикладном смысле. Значит ли это, что мы тоже работаем для богатых? Я думаю, что наша работа поможет людям — в том числе достичь бессмертия. Но будет ли это бессмертие для всех? Воскресят ли каждого, или кого-то так и оставят?

Вопросы научной инфраструктуры. В конечном счёте все равно работаешь на богатых. А может быть, даже и поддерживаешь status quo. Некроархив, некротаблицы, видимое и невидимое: в лингвистических табличках рассказывается о том, что правда существует; мы говорим — так удобнее видеть, делать обобщения.

Ого, я лучше понял, как работают мелкие логические единицы. Это довольно круто: что одни и те же абстрактные паттерны выходят на поверхность что в Океании, что в Дагестане. Но может быть, власть имущим лучше бы и не знать про это? Что они они с этим сделают, когда я умру?

Путин хочет быть бессмертным.

(дагестанские дневники)

Захожу домой к старику-учителю и чувствую знакомый запах: спрашиваю у него, не курит ли он самосад. Да, курит: после этого рассказывает мне, как, когда он был в Саратове, его взяли менты прямо на улице, когда увидели его самокрутки. Привезли в отделение, сказали старшему — вот, наркотики. Старший за него вступился, заставил ментов вернуть его туда, где они его задержали. Ровно такую же историю мне рассказывал друг из другого села, тоже в возрасте: в Москве его пытались задержать за самокрутки. (Если курите табак, можете посчитать, сколько раз вас не задерживали за это — просто за «правильное» лицо.)

Почти каждый дагестанец, у которого я долго сижу дома, считает своим долгом показать, что они вообще-то «хорошие» люди. И рассказывает тысячу и одну историю «из России»: невыплаченные деньги на работе и заведомо плохое отношение — пока тебя кормят и наливают тебе чай. От этого тяжело. Посвящается любителям русского народа (а также вообще «народа») и тем, кто считает, что в России русских притесняют.

(дагестанские дневники)

***
Мужчины за считанные минуты разгоняются с точки «милые разговоры об овцах и сыре» до армейских историй с кровью, массовыми избиениями и «бунтами». Мы с К. говорим о выдуманных воспоминаниях: многие из них вспоминают, как служили с украинцами: что они все якобы были националисты и к тому же очень плохие люди («я бы убил»). Впрочем, недавно я встретил одного дедушку, который скорее недоумевал: хорошие же были тогда ребята, а сейчас чего, непонятно — точнее, понятно, потому что виновата Америка.

Успехи социализации в насилие: Р., переживший инсульт и едва выговаривающий слова, говорит со мной тоже о том, как одного мужчину избили другие мужчины (и что-то про шрамы на лице).

Мысленный эксперимент: сколько женщин говорили о крови и унижении? Здесь — ноль (по понятным причинам). А вообще?

***
Ночью перечитываю старые сообщения, понимаю, каким я был мудаком. Я пишу сообщения-заклинания: о, давай вернём эти аффекты, с той же силой, переживём ещё и ещё.

Проверить, а что сейчас происходит. Как у тебя дела? Хочешь о чем-то поговорить? Нам интересно вместе? Последний вопрос — подвисший. Если честно, нам должно быть НЕВЕРОЯТНО интересно вместе. Чтобы когда мы устанем друг от друга (молниеносно), нам было, что обсудить после паузы.

Если честно, то, после небольшого промежуточного подведения итогов, я понял, что меня в самом деле волнует только *.

(дагестанские дневники)

Мы уезжаем из К., где «наш» дом с разбитыми стёклами, в который мы приезжаем который год. Год назад мы думали, что больше сюда не вернёмся — постепенно я распрощался с ним навсегда, на всякий случай. Но мы приехали, и связи вдруг соединились (внезапное подключение к прошлому). Время, стоявшее на паузе год, пошло дальше. Складки прошлого: сколько из них на самом деле можно расправить — сколько линий продолжить как ни в чем не бывало.

Продолжить ту линию, где в конце — всеобщее воскресение. Продолжить ту линию, где любовь, а не l’amour fou. Продолжить ту линию, где жизнь растёт не из травмы, а из желания. Продолжить ту линию, где слова удобнее, чем документы.

(дагестанские дневники)

Майкл Палмер

И так

И так мы сидели в кафе «Мечтатели»,
хотя мечты испарились у нас на глазах.

Я потягивал горький чай.
За окном текла безымянная речка.

Мы могли бы поехать куда угодно,
могли бы быть где угодно,

могли быть где угодно, —
тянула моя спутница в этой жизни.

Откуда нам было знать?
Приходится развлекаться

этим чаем иронии, чаем
отчаянья, этим местом

среди странно расставленных столиков,
абы как рассказанных анекдотов

на наречиях, нам не понятных.
Мы всё равно смеёмся,

чтобы не понимать,
пока они пляшут на столах,

эти прекрасные дети,
безымянные, как река.

И если такие стихи
проявляются только во сне,

пусть будет так,
пока ночь обращается в день.


(Санкт-Петербург, Фонтанка, 2015)

***
Вопросы ландшафта: у меня не получается уместить в голове такую большую карту в трёх измерениях. Привычка города (привычка к дереализации): абсолютно ровная поверхность, расчерченная (плюс минус) на квадраты. Как река вытекает из гор — как они сталкиваются друг с другом. В конечном счёте в моей памяти все размазывается ровной пленкой, с небольшими помутнениями.

***
М. в маршрутке рассказывает про любимые курсы на Арзамасе. Из окна на крыше солнце падает на его смешные ресницы (как у жука?), отделяя их от лица. Кажется, что он не смотрит ни на кого конкретно, хотя он обращается ко мне. Пылинки плавают взад и вперёд.

***
География камней, больших и очень маленьких, выше и ниже. География случайности и случайных встреч. Быть отдельно, но все время на проводе — какое счастье, когда сообщение все-таки доходит: наркотический эффект от работающего телевизора.

Любое сообщение, которое пройдёт, станет истинным: они победили, потому что забрали себе медиа. Потому что они знают про слабые точки мира после империй.

Z и V: здесь однозначные символы мира и героизма. Голубю мира рядом с ними очень комфортно.

(из дагестанских дневников)

<…> Героическое «нет-нет, уберите это от меня» — про жителей бедных регионов, которые поддерживают *. А вы знаете, как работает идеология? А вы знаете, насколько сильными могут быть медиа? Они создают истину, и никто им не мешает — в том числе многочисленные внутренние противоречия. Они и не пытаются узнать «всю правду».

Уберите, я не хочу С НИМИ про это говорить. Новые модели расчеловечивания. Мы читаем «Медузу», мы производим правильную истину, человечность на нашей стороне. А ещё я напомню про ресурсы, которые из регионов стекаются в столицу. Героически жить хорошей жизнью, героически расчеловечивать бедных и «незнающих», героически желать им смерти, героически отвернуться от них первым — пока они не заговорили о том самом.

Из дневников — сейчас я путешествую по дагестанским сёлам вместе с лингвистами и как лингвист. В каждом селе есть пара десятков молодых людей, прямо сейчас «служащих» в Украине. И здесь по поводу *, разумеется, полный консенсус — среди самых-самых приветливых, милых людей.

В «Ноже» вышел мой текст про то, как современное искусство работает с войной и отменяет ее.

Нам всем отменили будущее — в более буквальном смысле, чем об этом писал Марк Фишер. Но я считаю, что все еще важно создавать альтернативные идеологии — создавать образы будущего, которого не будет. Говоря публично так, как еще (вроде бы?) разрешает цензура: вынужденно заткнувшись о самом важном.

Внутри про то, как рыться в складках прошлого — в поисках надежды на будущее; про «Культуру войны», как о ней писал Кшиштоф Водичко; про гуманизм, «человеческое» и расчеловечивание; Беньямин, Пресьядо и Тимофеева.

В остальном же незыблем порядок вещей,
неизменен,
и все остается на месте.
Но зато испытанье какое достоинству нашему,
нашему мужеству,
нашим понятьям о долге, о чести.
Как рекрутский набор, перед господом богом стоим,
неприкрыты и голы,
и звучат все привычней —
звучавшие некогда в третьем лице —
роковые глаголы.
И звучит в окончанье глагольном,
легко проступая сквозь корень глагольный,
голос леса и поля, травы и листвы
перезвон колокольный.

Этими стихами Юрия Левитанского закончился сегодня (уже вчера) последний спектакль в Гоголь-центре — «Я не участвую в войне» Аграновича. Как будто бы: у Гоголь-центра, внутри него, был митинг, на который почему-то никто не побоялся прийти. Как будто это все в феврале, в марте, когда?

Девятый сезон окончен. Гоголь-центр закрыт. Кирилл Серебренников что-то говорит по видеосвязи — что, в любом случае, закрывается только здание, а идея театра будет жить и дальше. Я все еще в стихах Левитанского, которые — вне контекста спектакля и вообще тридцатого июня 2022 — показались бы мне совершенно идиотскими.

А, о, Боже. Теперь-то до меня дошло.