Post #160
252
Forwarded from ARCHIVE OF CENSORSHIP BOT
***** на*алась
Channel Public Channel
BE beyond meaning
@beyondmeaning
Автоматические стихи, автоматические картинки, разрушение слов словами, немой язык.
- Subscribers
- 832
- Photos
- 126
- Videos
- 1
- Links
- 151
Showing posts older than #162 · Back to latest
Older Posts 20 shown
Post #158
318
Тихий голос, вкрадчивые слова — беззубая ярость, бессильная нежность
Мне все чаще думается: когда искусство пытается говорить громко, оно заведомо обречено на провал. Громкие (но неизбежно «красивые») акции с кровью — заведомо менее громкие, чем любое насилие. Чем просто яростное и искреннее «иди нахуй, мудак».
Будто бы искусство — это в принципе не про громкость. Никакие репрезентации насилия не смогут соперничать с, собственно, самим насилием. Искусство — это про нежность и вслушивание. Это годы выжидания и вдумывания. Это язык, который создается коллективно и с огромным усилием.
Искусство — это слабая сила. Слабое, как вообще люди. Все вещи, ради которых мне хочется жить, неустойчивы и недолговечны. Можно вот просто расплавить психику, разъебать ее напрочь ПТСР, просто одним легким движением — так, что годы упражнений в нежности перечеркнутся. Но это не значит, что упражнения должны быть прекращены.
В первые дни — в феврале, в марте — казалось, что громкость что-то решит. Что люди услышат так называемый «голос истины». Так вот, они не услышали, как бы громко ни кричали интеллектуалы. Потому что чтобы услышать, нужны органы слуха — а эти органы формируются большими властными структурами, которые как выстроились, так и стоят, которые не разворачиваются в одночасье.
Я против того, чтобы клеймить «неправильных» художников или активистов. Выдавать кому-то паспорт «настоящего/ей», а кому-то — «ненастоящего/ей». Я думаю, что все голоса, взывающие к человечности, будут услышаны, и все они важны. Но я для себя констатирую: слова, искусство — это с неизбежностью ненадежное и хрупкое. И хватит делать вид, будто бы нежность — это про силу. Нежность — искусство — это про бессилие.
Крик отчаяния, взывающий к (отсутствующей?) совести зрителя, никогда никого не переубедит. Никто не «образумится», взглянув на коллажи Марты Рослер, где убитые вьетнамцы вклиниваются в буржуазные американские интерьеры. Не нужно делать себя учителями, конструируя у «учеников» незнание, и так отупляя их (Рансьер). Нужно выстраивать диалог и доверительную дистанцию. И нужны вкрадчивые, взвешенные, «те самые» слова. Слова бессилия, но удивительно точные, хлесткие. Взгляд, ничего не выпустивший и не выпускающий — мозг, который ничего не забудет.
На выстраивание этого доверия уйдут годы. Точнее сказать, уйдет вечность. И это значит, что сейчас, во время катастрофы — самое время начать. Начать говорить теми самими словами. Потому что зачем еще жить, если не ради этих слов, или образов: обволакивающих, будоражащих, нежных, блуждающих и — вдруг — невероятно точных: в моменте, когда — вдруг! — связи сомкнулись, хотя никогда не могли сомкнуться.
Мне все чаще думается: когда искусство пытается говорить громко, оно заведомо обречено на провал. Громкие (но неизбежно «красивые») акции с кровью — заведомо менее громкие, чем любое насилие. Чем просто яростное и искреннее «иди нахуй, мудак».
Будто бы искусство — это в принципе не про громкость. Никакие репрезентации насилия не смогут соперничать с, собственно, самим насилием. Искусство — это про нежность и вслушивание. Это годы выжидания и вдумывания. Это язык, который создается коллективно и с огромным усилием.
Искусство — это слабая сила. Слабое, как вообще люди. Все вещи, ради которых мне хочется жить, неустойчивы и недолговечны. Можно вот просто расплавить психику, разъебать ее напрочь ПТСР, просто одним легким движением — так, что годы упражнений в нежности перечеркнутся. Но это не значит, что упражнения должны быть прекращены.
В первые дни — в феврале, в марте — казалось, что громкость что-то решит. Что люди услышат так называемый «голос истины». Так вот, они не услышали, как бы громко ни кричали интеллектуалы. Потому что чтобы услышать, нужны органы слуха — а эти органы формируются большими властными структурами, которые как выстроились, так и стоят, которые не разворачиваются в одночасье.
Я против того, чтобы клеймить «неправильных» художников или активистов. Выдавать кому-то паспорт «настоящего/ей», а кому-то — «ненастоящего/ей». Я думаю, что все голоса, взывающие к человечности, будут услышаны, и все они важны. Но я для себя констатирую: слова, искусство — это с неизбежностью ненадежное и хрупкое. И хватит делать вид, будто бы нежность — это про силу. Нежность — искусство — это про бессилие.
Крик отчаяния, взывающий к (отсутствующей?) совести зрителя, никогда никого не переубедит. Никто не «образумится», взглянув на коллажи Марты Рослер, где убитые вьетнамцы вклиниваются в буржуазные американские интерьеры. Не нужно делать себя учителями, конструируя у «учеников» незнание, и так отупляя их (Рансьер). Нужно выстраивать диалог и доверительную дистанцию. И нужны вкрадчивые, взвешенные, «те самые» слова. Слова бессилия, но удивительно точные, хлесткие. Взгляд, ничего не выпустивший и не выпускающий — мозг, который ничего не забудет.
На выстраивание этого доверия уйдут годы. Точнее сказать, уйдет вечность. И это значит, что сейчас, во время катастрофы — самое время начать. Начать говорить теми самими словами. Потому что зачем еще жить, если не ради этих слов, или образов: обволакивающих, будоражащих, нежных, блуждающих и — вдруг — невероятно точных: в моменте, когда — вдруг! — связи сомкнулись, хотя никогда не могли сомкнуться.
Post #157
279
Во дни поминовения минут,
в себя вместивших жизнь десятилетий,
не я шепчу: вернитесь! Это ветер
сухими письмами шуршит, которых не прочтут,
чужими жизнями, которым не ответим…
О, если бы земля прияла их под спуд
и успокоила — мы знали бы: не встретим
безмолвных лиц и голосов безлицых
во книгах-кладбищах, во дневниках-гробницах.
Во дни, когда во мне заговорят
ушедшие — но глухо и незряче,
не я отвечу им. Лишь ветер, ветер плачет,
да в горлах жестяных грохочут и хрипят
комки застывших слёз — но в таяньи горячих…
Во дни, когда тепло войдёт в меня, как яд, —
тепло дыханья всех, чей голос был утрачен,
чей опыт пережит, чей беглый высох почерк, —
в такие дни, в такие дни и ночи
я только память их, могильный камень, сад.
Виктор Кривулин (1971)
в себя вместивших жизнь десятилетий,
не я шепчу: вернитесь! Это ветер
сухими письмами шуршит, которых не прочтут,
чужими жизнями, которым не ответим…
О, если бы земля прияла их под спуд
и успокоила — мы знали бы: не встретим
безмолвных лиц и голосов безлицых
во книгах-кладбищах, во дневниках-гробницах.
Во дни, когда во мне заговорят
ушедшие — но глухо и незряче,
не я отвечу им. Лишь ветер, ветер плачет,
да в горлах жестяных грохочут и хрипят
комки застывших слёз — но в таяньи горячих…
Во дни, когда тепло войдёт в меня, как яд, —
тепло дыханья всех, чей голос был утрачен,
чей опыт пережит, чей беглый высох почерк, —
в такие дни, в такие дни и ночи
я только память их, могильный камень, сад.
Виктор Кривулин (1971)
Post #156
297
Думаю второй день, что, действительно, оставаться здесь — это в какой-то степени привыкать к тому, что происходит. Вот на окраине Москвы, где я живу, появляются люди с Z-футболками. Обычно они очень бедные. Мне грустно, когда я их вижу.
Это видеть, как приходит конец институтам, на которых раньше держалась значительная часть научной / художественной /интеллектуальной тусовки. Нет, он не приходит сразу, потому что у всего есть инерция.
Птичка, которая собирает крохи прежней жизни.
Понимать, что за днём день миришься и свыкаешься с непредставимым — больно. Как-то по-тупому больно.
А раньше. Насколько раньше ты был собранным? Сколько ты упускал и упустишь просто по рассеянности, оправдывая себя тем, что у тебя «маленькая головка», которая не может слишком много думать?
Мы в чрезвычайном положении, на краю бесконечной и бессмысленной пропасти — но это навсегда, что бы ни случилось. Просто не было сил или повода это почувствовать.
Это видеть, как приходит конец институтам, на которых раньше держалась значительная часть научной / художественной /интеллектуальной тусовки. Нет, он не приходит сразу, потому что у всего есть инерция.
Птичка, которая собирает крохи прежней жизни.
Понимать, что за днём день миришься и свыкаешься с непредставимым — больно. Как-то по-тупому больно.
А раньше. Насколько раньше ты был собранным? Сколько ты упускал и упустишь просто по рассеянности, оправдывая себя тем, что у тебя «маленькая головка», которая не может слишком много думать?
Мы в чрезвычайном положении, на краю бесконечной и бессмысленной пропасти — но это навсегда, что бы ни случилось. Просто не было сил или повода это почувствовать.
Post #155
284
Post #154
311
Я должен признаться в любви каналу Ивана Соколова: я настолько счастлив заходить туда каждый день и видеть новый перевод из Силлимана, или фрагменты нового большого текста amor_y_nada. Вот каждой клеточкой чувствую этот язык, и это какие-то точечные укольчики.
Telegram Y364 Поденные отрывки из «Я помню» — серийной автобиографической поэмы Джо Брейнарда (1975) в пер. И. С. (и прочий стафф).
@donestorskiy Post #153
370
Словарь непрошенных чувств (2022)
В январе я написал небольшой текст — самоописание про дереализацию, «уход чувств», патологическую неуверенность и тяжелые взаимоотношения со словами. Собственно, меня тогда здорово заклинило — и я подумал, а что если, что если из этой точки тупости и бесчувственности попробовать что-то сделать.
Попытка найти определения для самых важных вещей — через мусорные поисковые выдачи в гугле. Попытка картографирования слов (заведомо проигрышная). Упражнение в раскладывании своих неуверенностей и слабостей.
Его не взяли в (любимый мной) autovirus webzine, но я решил, что он все равно должен быть опубликован. И его опубликовал Андрей Левкин на post(non)fiction. Да, в текущем состоянии катастрофы, которая продолжается. И может быть, именно в нем.
В январе я написал небольшой текст — самоописание про дереализацию, «уход чувств», патологическую неуверенность и тяжелые взаимоотношения со словами. Собственно, меня тогда здорово заклинило — и я подумал, а что если, что если из этой точки тупости и бесчувственности попробовать что-то сделать.
Попытка найти определения для самых важных вещей — через мусорные поисковые выдачи в гугле. Попытка картографирования слов (заведомо проигрышная). Упражнение в раскладывании своих неуверенностей и слабостей.
Его не взяли в (любимый мной) autovirus webzine, но я решил, что он все равно должен быть опубликован. И его опубликовал Андрей Левкин на post(non)fiction. Да, в текущем состоянии катастрофы, которая продолжается. И может быть, именно в нем.
Post #152
286
Но поскольку я вас люблю, мои смелые товарищи, то тоже желаю вам трусости. Желаю вам не иметь больше сил воспроизводить норму, не иметь энергии создавать себе идентичность, перестать верить в то, что говорят о вас ваши документы. И когда вы, трусливые и счастливые, потеряете всякую смелость, желаю вам придумать способ применения вашего тела. И поскольку я вас люблю, желаю вам быть слабыми и жалкими. Потому что слабость вершит революцию.
Пресьядо, «Смелость быть собой» (2014)
Пресьядо, «Смелость быть собой» (2014)
Post #151
294
Чем больше мы уходим в себя, в свою индивидуальность, отсраиваясь от внешнего, избегая любви, товарищества и солидарности, давая что-то другим только при условии получить взамен, — тем глубже увязаем в болоте депрессивной реальности мира отчужденных индивидов, снова и снова распадающегося на клинические треугольники. Настоящая терапия — это радикализация нашего несогласия, коллективное действие, совместные практики преодоления отчуждения: не лицемерная принудительная социализация сверху или сбоку, а выход на улицу, борьба за город, за лес, за других людей, оказавшихся в беде. Это такой опыт выхода из себя, который невозможно обесценить, потому что он не индивидуальный, а общий, и он бесценен: наша общая и легко переводимая на любой язык радость от того, что мы смогли — или хотя бы попытались.
Оксана Тимофеева, «Депрессия» — из нового сборника «Это не то». По поводу которого мне довольно сложно вербализовать свой восторг — просто замирание.
Оксана Тимофеева, «Депрессия» — из нового сборника «Это не то». По поводу которого мне довольно сложно вербализовать свой восторг — просто замирание.
Post #150
255
Замена колеса
Я сижу на обочине шоссе.
Шофер заменяет колесо.
Мне не по душе там, где я был.
Мне не по душе там, где я буду.
Почему я смотрю на замену колеса
С нетерпением?
Брехт (перевод Ильи Фрадкина)
Я сижу на обочине шоссе.
Шофер заменяет колесо.
Мне не по душе там, где я был.
Мне не по душе там, где я буду.
Почему я смотрю на замену колеса
С нетерпением?
Брехт (перевод Ильи Фрадкина)
Post #149
296
Post #147
263
Хожу с чувством своей хрупкости, ломкости и ненадежности: Боже, сколько всего, и какой ненадежный чувствоприемник. И это вот так нужно думать об отдельной жизни — о ранках, которые никогда до конца не зарастают, о зеркале, которое никогда до конца не срастается. «Бабы нарожают» — вместо этого признаться, что мама не спасёт от шрама над бровью, или — от чисто мужской мясорубки.
Жизнь моя в столбе бесплотной пыли,
В облаке, расплывшемся от слез,
В зеркале, которое разбили,
А оно очнулось и срослось.
В комнате, как в солнечном осколке
Озера, сверкающего сквозь
Листья и ослепшие иголки,
Пляшут пряди солнечных волос;
Рыбаки спускаются по склону
По траве, блестящей от росы;
Папа говорит по телефону,
Обреченно глядя на часы.
Даже в зимней обморочной давке,
В стеклах между варежек и шуб
Тонкие секунды, как булавки,
Падают, не разжимая губ;
Но не зря в серебряном конверте
Нас бесстрашно держат на весу –
Как от ветра, спрятавшись от смерти,
Одуванчик светится в лесу.
Дмитрий Веденяпин (1994)
Жизнь моя в столбе бесплотной пыли,
В облаке, расплывшемся от слез,
В зеркале, которое разбили,
А оно очнулось и срослось.
В комнате, как в солнечном осколке
Озера, сверкающего сквозь
Листья и ослепшие иголки,
Пляшут пряди солнечных волос;
Рыбаки спускаются по склону
По траве, блестящей от росы;
Папа говорит по телефону,
Обреченно глядя на часы.
Даже в зимней обморочной давке,
В стеклах между варежек и шуб
Тонкие секунды, как булавки,
Падают, не разжимая губ;
Но не зря в серебряном конверте
Нас бесстрашно держат на весу –
Как от ветра, спрятавшись от смерти,
Одуванчик светится в лесу.
Дмитрий Веденяпин (1994)
Post #146
266
Forwarded from Чернозём и Звёзды
Почти во всем, что я писал о литературе и о кинематографе, меня занимал один вопрос — вопрос о праве на высказывание. Здесь есть узел. Я не философ, и опишу его, может быть, немного топорно, но кажется, что это очевидные вещи. Право на высказывание (как и на поступок) прямо связано с властью, а власть связана с насилием (насилие — продолжение и отрицание власти, как война — продолжение и отрицание политики). Говорящий — художник или интеллектуал — говорит, зная о власти и так или иначе используя ее, черпая из самой субстанции власти свое право. Так он знает и о насилии. Речь и искусство связаны с насилием опосредованно — через рукопожатие власти, но связаны крепко.
Мне сложно судить про другие культуры, я знаю их слишком поверхностно. Но, кажется, неплохо знаю русскую и вижу, как это заложено в самом ее фундаменте. Никто не чувствовал эту тройную связку острее, чем Пушкин и не говорил о ней с такой откровенностью (поэтому риторические споры о нем сейчас не так пусты, как кажется). Ее знали и Платонов, и Мандельштам, и — хитрым образом — Хармс с Введенским, и все, кто были после них.
Моменты кризиса власти, а значит и кризиса права на высказывание меня всегда интересовали больше, чем моменты ее уверенной манифестации. Мне казалось, что в них можно найти особую свободу. Земную власть, оставаясь в сфере земных дел, среди которых — культура и политика, невозможно отрицать, но можно обнаружить зоны ее пробуксовки. С какого-то момента свобода, обретающаяся в таких зонах, мне стала казаться гораздо более убедительной и интересной, чем свобода эмансипаторной риторики и практики — запросто оборачивающихся своей противоположностью.
Игорь Гулин
Мне сложно судить про другие культуры, я знаю их слишком поверхностно. Но, кажется, неплохо знаю русскую и вижу, как это заложено в самом ее фундаменте. Никто не чувствовал эту тройную связку острее, чем Пушкин и не говорил о ней с такой откровенностью (поэтому риторические споры о нем сейчас не так пусты, как кажется). Ее знали и Платонов, и Мандельштам, и — хитрым образом — Хармс с Введенским, и все, кто были после них.
Моменты кризиса власти, а значит и кризиса права на высказывание меня всегда интересовали больше, чем моменты ее уверенной манифестации. Мне казалось, что в них можно найти особую свободу. Земную власть, оставаясь в сфере земных дел, среди которых — культура и политика, невозможно отрицать, но можно обнаружить зоны ее пробуксовки. С какого-то момента свобода, обретающаяся в таких зонах, мне стала казаться гораздо более убедительной и интересной, чем свобода эмансипаторной риторики и практики — запросто оборачивающихся своей противоположностью.
Игорь Гулин
Post #145
265
У меня есть любимый текст Виктора Кривулина, который сам собой сейчас приходит на ум — но, одновременно, сосуществовать с ним становится все сложнее. Приведу его целиком:
Вопрос к Тютчеву (1970)
Я Тютчева спрошу, в какое море гонит
обломки льда советский календарь,
и если время — божья тварь,
то почему слезы́ хрустальной не проронит?
И почему от страха и стыда
темнеет большеглазая вода,
тускнеют очи на иконе?
Пред миром неживым в растерянности, в смуте,
в духовном омуте, как рыба безголос,
ты — взгляд ослепшего от слёз,
с тяжёлым блеском, тяжелее ртути…
Я Тютчева спрошу, но мысленно, тайком —
каким сказать небесным языком
об умирающей минуте?
Мы время отпоём, и высохшее тельце
накроем бережно нежнейшей пеленой…
Родства к истории родной
не отрекайся, милый, не надейся,
что бред веков и тусклый плен мину́т
тебя минует — веришь ли, вернут
добро исконному владельцу.
И полчища тене́й из прожитого всуе
заполнят улицы и комнаты битком…
И — Чем дышать? — у Тютчева спрошу я,
и сожалеть о ком?
Имя Тютчева — империалиста и консерватора — стало в этих стихах самой большой проблемой. Этот поэтический язык (каким сказать небесным языком?) должен быть очищен именно от Тютчева: от насилия и жестокости романтизма, от героя-мужчины; от «народа» и от «нации», созданных российскими интеллектуалами. Вот тогда это будет языком сожаления, и — языком покаяния. Тогда, может быть, мертвые смогут заговорить с поэтом на этом языке.
Вопрос к Тютчеву (1970)
Я Тютчева спрошу, в какое море гонит
обломки льда советский календарь,
и если время — божья тварь,
то почему слезы́ хрустальной не проронит?
И почему от страха и стыда
темнеет большеглазая вода,
тускнеют очи на иконе?
Пред миром неживым в растерянности, в смуте,
в духовном омуте, как рыба безголос,
ты — взгляд ослепшего от слёз,
с тяжёлым блеском, тяжелее ртути…
Я Тютчева спрошу, но мысленно, тайком —
каким сказать небесным языком
об умирающей минуте?
Мы время отпоём, и высохшее тельце
накроем бережно нежнейшей пеленой…
Родства к истории родной
не отрекайся, милый, не надейся,
что бред веков и тусклый плен мину́т
тебя минует — веришь ли, вернут
добро исконному владельцу.
И полчища тене́й из прожитого всуе
заполнят улицы и комнаты битком…
И — Чем дышать? — у Тютчева спрошу я,
и сожалеть о ком?
Имя Тютчева — империалиста и консерватора — стало в этих стихах самой большой проблемой. Этот поэтический язык (каким сказать небесным языком?) должен быть очищен именно от Тютчева: от насилия и жестокости романтизма, от героя-мужчины; от «народа» и от «нации», созданных российскими интеллектуалами. Вот тогда это будет языком сожаления, и — языком покаяния. Тогда, может быть, мертвые смогут заговорить с поэтом на этом языке.
Post #144
274
Thomas Hirschhorn, Provide Ruins III (2003)
Post #143
253
Forwarded from Ос(ь)минкин_пишущий
на прокуренных кухнях
подносили зеркала к лицам друг друга
но в клубах дыма
лишь гегельянские парадоксы
на прокуренных кухнях
переворачивали мир с ног на голову
или наоборот кто теперь разберет
что мы хотели сказать этим
обратное влияние надстройки на базис?
вряд ли
на прокуренных кухнях
канализировали протестные настроения
переживали свои нестыдные поражения
упражнялись в бунтарской ереси
и конечно мечтали о скором реванше
от реальной политики куда подальше
на прокуренных кухнях
поворачивали время вспять
что это было
слабое мессианство?
на прокуренных кухнях
завороженные зрелищем апокалипсиса
подставляли бокалы под пену стекающую
из уст ангела
на прокуренных кухнях
мыслили диалектично
расковыривали травмы
сшивали апорию
суровыми нитками не-разумия
необходимая инъекция утопического
иная организация чувств
политическое бессознательное
символическое картографирование
произведение искусства в эпоху
безвременья
какая-то историческая правда
в этом все-таки присутствовала
а потом и она увяла
на прокуренных кухнях
обрюхаченные драгомощенко
беременные паратаксисом
но так и не родившие ничего кроме
тьмы кромешной
мы из лесу вышли
и не узнали друг друга
а тем временем нечто качественно иное
выглядывало из-за угла
как пулемет кривоствольный
стреляющий без цезуры
на прокуренных кухнях
даже покинув их
и бросив курить
продолжали писать
обмакивая перья в немоту
черепов-чернильниц
мы были неисправимы
***
15 янв.2018-13 мая 2022
подносили зеркала к лицам друг друга
но в клубах дыма
лишь гегельянские парадоксы
на прокуренных кухнях
переворачивали мир с ног на голову
или наоборот кто теперь разберет
что мы хотели сказать этим
обратное влияние надстройки на базис?
вряд ли
на прокуренных кухнях
канализировали протестные настроения
переживали свои нестыдные поражения
упражнялись в бунтарской ереси
и конечно мечтали о скором реванше
от реальной политики куда подальше
на прокуренных кухнях
поворачивали время вспять
что это было
слабое мессианство?
на прокуренных кухнях
завороженные зрелищем апокалипсиса
подставляли бокалы под пену стекающую
из уст ангела
на прокуренных кухнях
мыслили диалектично
расковыривали травмы
сшивали апорию
суровыми нитками не-разумия
необходимая инъекция утопического
иная организация чувств
политическое бессознательное
символическое картографирование
произведение искусства в эпоху
безвременья
какая-то историческая правда
в этом все-таки присутствовала
а потом и она увяла
на прокуренных кухнях
обрюхаченные драгомощенко
беременные паратаксисом
но так и не родившие ничего кроме
тьмы кромешной
мы из лесу вышли
и не узнали друг друга
а тем временем нечто качественно иное
выглядывало из-за угла
как пулемет кривоствольный
стреляющий без цезуры
на прокуренных кухнях
даже покинув их
и бросив курить
продолжали писать
обмакивая перья в немоту
черепов-чернильниц
мы были неисправимы
***
15 янв.2018-13 мая 2022
Post #142
297
Из еще одного номера Тиккуна, который скоро выйдет в «Гилее» (1999):
«…одной из самых неизменных особенностей Спектакля является то, что он говорит о войне исключительно на языке, в котором слово “война” больше не используется: где речь идёт исключительно о “гуманитарных миссиях”, “международных санкциях”, “поддержании порядка”, “защите прав Человека”, о борьбе против “терроризма”, “сект”, “экстремизма” или “педофилии” и прежде всего о “мирном процессе”. Противника больше не называют врагом, но объявляют его вне закона и вне человечности за то, что он нарушил покой и взбудоражил мир, и всякая война, ведущаяся с целью сохранения или расширения экономических позиций или стратегических рубежей, должна будет апеллировать к пропаганде, которая представит её как крестовый поход или последнюю войну человечества. Этого требует ложь, на которой основан Спектакль.»
Facebook Log in or sign up to view See posts, photos and more on Facebook. «…одной из самых неизменных особенностей Спектакля является то, что он говорит о войне исключительно на языке, в котором слово “война” больше не используется: где речь идёт исключительно о “гуманитарных миссиях”, “международных санкциях”, “поддержании порядка”, “защите прав Человека”, о борьбе против “терроризма”, “сект”, “экстремизма” или “педофилии” и прежде всего о “мирном процессе”. Противника больше не называют врагом, но объявляют его вне закона и вне человечности за то, что он нарушил покой и взбудоражил мир, и всякая война, ведущаяся с целью сохранения или расширения экономических позиций или стратегических рубежей, должна будет апеллировать к пропаганде, которая представит её как крестовый поход или последнюю войну человечества. Этого требует ложь, на которой основан Спектакль.»
Post #141
277
<…> Природа этой печали становится понятней, когда задаешься вопросом, кому же на самом деле сочувствует историк, придерживающийся историзма. Ответ будет: безусловно победителю. Но те, кто сейчас господствуют, — наследники всех тех, кто когда-то победил. Поэтому сочувствие к победителям всегда идет на пользу господствующему классу.
О нем достаточно сказано историческими материалистами. Тот, кто всегда, до последнего дня, одерживал победу, — тот марширует в триумфальном шествии, проходящем но телам побежденных. В триумфальном шествии, как водится, несут добычу. В ней можно распознать культурные ценности. Исторический материалист отнесется к ним как отстраненный наблюдатель. Ибо то, что он видит в культурном достоянии, — все это, без исключения, вещи такого рода, о происхождении которых он не может думать без отвращения. Они обязаны своим существованием не только труду великих гениев, их создавших, но и безымянному тяглу их современников. Они никогда не бывают документами культуры, не будучи одновременно документами варварства. И как они сами не свободны от варварства, так не свободен и процесс передачи традиции, в ходе которого они переходят из рук в руки. И поэтому исторический материалист отвернется от них но мере возможности. Своей задачей он считает гладить историю против шерсти.
Беньямин, «О понятии истории»
О нем достаточно сказано историческими материалистами. Тот, кто всегда, до последнего дня, одерживал победу, — тот марширует в триумфальном шествии, проходящем но телам побежденных. В триумфальном шествии, как водится, несут добычу. В ней можно распознать культурные ценности. Исторический материалист отнесется к ним как отстраненный наблюдатель. Ибо то, что он видит в культурном достоянии, — все это, без исключения, вещи такого рода, о происхождении которых он не может думать без отвращения. Они обязаны своим существованием не только труду великих гениев, их создавших, но и безымянному тяглу их современников. Они никогда не бывают документами культуры, не будучи одновременно документами варварства. И как они сами не свободны от варварства, так не свободен и процесс передачи традиции, в ходе которого они переходят из рук в руки. И поэтому исторический материалист отвернется от них но мере возможности. Своей задачей он считает гладить историю против шерсти.
Беньямин, «О понятии истории»
Post #140
273
Читаю «Аргонавтов» Мэгги Нельсон (которых издали в No Kidding), чтобы отвлечься от постоянного потока: война, теория войн, историческая травма, память, и так далее. Эта книжка приводит меня в тихий восторг. Можно сказать — правда, любовь во время войны.
Назавтра или через день после признания в любви, я отправила тебе фрагмент из «Ролана Барта о Ролане Барте», в котором Барт сопоставляет субъекта, который произносит «я люблю тебя», и аргонавтов, которые «в ходе плавания обновляли свой корабль, не меняя его имени». Даже если все части заменены, Арго все равно зовётся Арго; так и значение слов «я люблю тебя» должно постоянно обновляться, поскольку «работа любви и речи именно в том, чтобы всякий раз придавать одной и той же фразе новые модуляции».
Про то, как ее маленький пасынок играет с ней в «павшего воина» — она должна лечить его, как добрая волшебница. Про то, насколько смелыми нужно быть, чтобы делать в России 20-х это издательство, No Kidding Press — с такой открыто радикальной повесткой (так и нужно). Про то, что от этих лет если что и останется, то эти беспомощно-разноцветные, серьёзные книжки. Про то, что сила есть только в слабости. И в любви.
Назавтра или через день после признания в любви, я отправила тебе фрагмент из «Ролана Барта о Ролане Барте», в котором Барт сопоставляет субъекта, который произносит «я люблю тебя», и аргонавтов, которые «в ходе плавания обновляли свой корабль, не меняя его имени». Даже если все части заменены, Арго все равно зовётся Арго; так и значение слов «я люблю тебя» должно постоянно обновляться, поскольку «работа любви и речи именно в том, чтобы всякий раз придавать одной и той же фразе новые модуляции».
Про то, как ее маленький пасынок играет с ней в «павшего воина» — она должна лечить его, как добрая волшебница. Про то, насколько смелыми нужно быть, чтобы делать в России 20-х это издательство, No Kidding Press — с такой открыто радикальной повесткой (так и нужно). Про то, что от этих лет если что и останется, то эти беспомощно-разноцветные, серьёзные книжки. Про то, что сила есть только в слабости. И в любви.
Post #139
271
