Тихий голос, вкрадчивые слова — беззубая ярость, бессильная нежность

Мне все чаще думается: когда искусство пытается говорить громко, оно заведомо обречено на провал. Громкие (но неизбежно «красивые») акции с кровью — заведомо менее громкие, чем любое насилие. Чем просто яростное и искреннее «иди нахуй, мудак».

Будто бы искусство — это в принципе не про громкость. Никакие репрезентации насилия не смогут соперничать с, собственно, самим насилием. Искусство — это про нежность и вслушивание. Это годы выжидания и вдумывания. Это язык, который создается коллективно и с огромным усилием.

Искусство — это слабая сила. Слабое, как вообще люди. Все вещи, ради которых мне хочется жить, неустойчивы и недолговечны. Можно вот просто расплавить психику, разъебать ее напрочь ПТСР, просто одним легким движением — так, что годы упражнений в нежности перечеркнутся. Но это не значит, что упражнения должны быть прекращены.

В первые дни — в феврале, в марте — казалось, что громкость что-то решит. Что люди услышат так называемый «голос истины». Так вот, они не услышали, как бы громко ни кричали интеллектуалы. Потому что чтобы услышать, нужны органы слуха — а эти органы формируются большими властными структурами, которые как выстроились, так и стоят, которые не разворачиваются в одночасье.

Я против того, чтобы клеймить «неправильных» художников или активистов. Выдавать кому-то паспорт «настоящего/ей», а кому-то — «ненастоящего/ей». Я думаю, что все голоса, взывающие к человечности, будут услышаны, и все они важны. Но я для себя констатирую: слова, искусство — это с неизбежностью ненадежное и хрупкое. И хватит делать вид, будто бы нежность — это про силу. Нежность — искусство — это про бессилие.

Крик отчаяния, взывающий к (отсутствующей?) совести зрителя, никогда никого не переубедит. Никто не «образумится», взглянув на коллажи Марты Рослер, где убитые вьетнамцы вклиниваются в буржуазные американские интерьеры. Не нужно делать себя учителями, конструируя у «учеников» незнание, и так отупляя их (Рансьер). Нужно выстраивать диалог и доверительную дистанцию. И нужны вкрадчивые, взвешенные, «те самые» слова. Слова бессилия, но удивительно точные, хлесткие. Взгляд, ничего не выпустивший и не выпускающий — мозг, который ничего не забудет.

На выстраивание этого доверия уйдут годы. Точнее сказать, уйдет вечность. И это значит, что сейчас, во время катастрофы — самое время начать. Начать говорить теми самими словами. Потому что зачем еще жить, если не ради этих слов, или образов: обволакивающих, будоражащих, нежных, блуждающих и — вдруг — невероятно точных: в моменте, когда — вдруг! — связи сомкнулись, хотя никогда не могли сомкнуться.