уязвимость как художественный жест

…это когда письмо, как губка, пропитывается уязвленным (хрупким, разбитым, раздавленным) авторским эго — и превращает его в свое основное топливо. В таких случаях уязвимость превращается в принципиальную позу — пухлый дневник авторских злоключений. Предполагается, что чем их больше, тем выше политическая значимость такого текста — честность в страдании должна противостоять повсеместной анестезии патриархального мира, где разговор о чувствах, как говорят, не очень-то в цене.

Но, как известно, многие радикальные вещи оборачиваются своими противоположностями. Скажем, внутри радикальной нежности (или, упаси боже, заботы) не так сложно найти такую же радикальную ненависть. Так и уязвимость, выхолощенная до свойства стиля в «искренней» (авто)поэзии и прозе, превращается в дверь, через которую от этой уязвимости можно убежать.

«Я уже жалок и уже ничтожен — потому в страдании для меня нет ничего нового.» Так автофикциональное письмо превращается в анестетическую технику, соблазнительную как раз для тех, кто уязвимость органически не выносит.

***

О том, что анестезия — не самая прогрессивная политическая технология, напоминать, наверное, не надо. Фашизм, как писала Сьюзен Бак-Морсс, опирался на анестезию масс. Just saying.