У меня есть любимый текст Виктора Кривулина, который сам собой сейчас приходит на ум — но, одновременно, сосуществовать с ним становится все сложнее. Приведу его целиком:

Вопрос к Тютчеву (1970)

Я Тютчева спрошу, в какое море гонит
обломки льда советский календарь,
и если время — божья тварь,
то почему слезы́ хрустальной не проронит?
И почему от страха и стыда
темнеет большеглазая вода,
тускнеют очи на иконе?

Пред миром неживым в растерянности, в смуте,
в духовном омуте, как рыба безголос,
ты — взгляд ослепшего от слёз,
с тяжёлым блеском, тяжелее ртути…
Я Тютчева спрошу, но мысленно, тайком —
каким сказать небесным языком
об умирающей минуте?

Мы время отпоём, и высохшее тельце
накроем бережно нежнейшей пеленой…
Родства к истории родной
не отрекайся, милый, не надейся,
что бред веков и тусклый плен мину́т
тебя минует — веришь ли, вернут
добро исконному владельцу.

И полчища тене́й из прожитого всуе
заполнят улицы и комнаты битком…
И — Чем дышать? — у Тютчева спрошу я,
и сожалеть о ком?

Имя Тютчева — империалиста и консерватора — стало в этих стихах самой большой проблемой. Этот поэтический язык (каким сказать небесным языком?) должен быть очищен именно от Тютчева: от насилия и жестокости романтизма, от героя-мужчины; от «народа» и от «нации», созданных российскими интеллектуалами. Вот тогда это будет языком сожаления, и — языком покаяния. Тогда, может быть, мертвые смогут заговорить с поэтом на этом языке.