Спросите Грейнджер 🪄

Спросите Грейнджер 🪄 pinned a file

Она всегда любила разгадывать загадки. А Драко Малфой был самой большой загадкой из всех, что ей когда-либо встречались.
 
Гермиона вздохнула, выпрямилась и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле студии.
 
Чёрт бы тебя побрал, Малфой. Что ты со мной делаешь?
 
Она взяла сумку и направилась к выходу, зная, что сегодня точно не уснёт.
 

— Что на тебя сегодня нашло? — Грейнджер аккуратно заправила выбившуюся прядь волос за ухо и, наконец, подняла взгляд на своего соведущего. — Решил поиграть в романтика? С чего вдруг?
 
Он обернулся — медленно, словно давая себе время подобрать слова. Взгляд серых глаз был спокоен, без обычного вызова.
 
— Грейнджер, ты меня совсем не знаешь, если думаешь, что я говорю это просто так, для красного словца или чтобы произвести на слушателей какое-то особое впечатление. Я сказал это, потому что так думаю.
 
Она моргнула, не находя ответа. Он не улыбался, не насмехался — он просто смотрел на неё, и от этого становилось не по себе.
 
— И что, — она нервно усмехнулась, — хочешь сказать, что школьная любовь может вырасти во что-то серьёзное? Типа…навсегда?
 
Он задержал на ней взгляд. На секунду — всего на секунду — в его лице мелькнуло что-то настоящее. Усталое. Почти беззащитное.
 
— Я на это очень надеюсь, — тихо сказал он.
 
Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов.
Он не стал ждать. Просто развернулся и шагнул к выходу.
 
— Приятного вечера, Грейнджер, — бросил он уже на выходе.
 
Дверь мягко закрылась.
 
Гермиона осталась стоять посреди опустевшей студии, глядя на тёмное дерево двери, за которой он только что скрылся. В студии было тихо — только гул вентиляции и собственное дыхание, которое она только сейчас заметила.
 
Она медленно выдохнула и опустилась на край стола.
 
— Что это было? — прошептала она в пустоту.
 
«Я на это очень надеюсь».
 
Гермиона провела рукой по лицу, пытаясь успокоить путаницу мыслей.
О ком он говорил? О ком он вообще мог говорить?
 
Она перебрала всё, что знала о нём после войны. А знала она, как ни странно, достаточно много — потому что о нём писали. Много. Он был медийной фигурой, одной из тех, кто приковывал внимание читателей «Ежедневного пророка» и «Ведьминского досуга» и прочей бульварной прессы. Журналисты обожали его. Папарацци охотились за ним. Его имя мелькало в светских хрониках с завидной регулярностью.
 
И рядом с ним всегда были женщины.
 
Блондинки, брюнетки, рыжие. Актрисы, певицы, наследницы древних родов. Француженки, итальянки, немки, даже была одна бразильская ведьма, с которой его сняли на яхте где-то у берегов Испании. Ни одна не задерживалась надолго, в лучшем случае - на пару недель. У него была репутация — и она была громкой. Ловелас. Завидный холостяк. Мужчина, который не привязывается.
 
Гермиона всегда читала эти статьи с лёгкой брезгливостью. Ей казалось, что это просто подтверждение того, кем он был всегда: избалованный, самовлюблённый аристократ, который берёт от жизни всё и ничего не даёт взамен.
 
Но сейчас, прокручивая в голове его последнюю фразу — горькую, почти беззащитную, — она вдруг усомнилась в этом.
 
Что, если за всеми этими бесконечными романами скрывалось не легкомыслие, не похоть и не тщеславие, а что-то другое? Что, если это была попытка? Отчаянная, бесконечная попытка заполнить пустоту, забыть кого-то, найти кого-то, кто сможет стереть прошлое?
 
Гермиона замерла от этой мысли. Она была слишком смелой. Слишком интимной. Она не имела права так думать о нём, о человеке, которого она, по сути, не знала.
 
Но она уже не могла остановиться.
 
Малфой ведь прав. Она действительно его не знает.
 
Каждый эфир, каждый разговор за пределами студии открывал в нём что-то новое — то, чего она раньше не замечала или не хотела замечать. Он оставался тем же невыносимым снобом, с той же аристократической надменностью и ядовитым языком, который мог разрезать любую иллюзию в пух и прах одной фразой. Но иногда — в паузах, в случайных взглядах, в том, как его голос менялся, когда он говорил о чём-то важном, — она видела кого-то другого.
 
Кого-то ранимого. Кого-то, кто нёс в себе тайну, тяжёлую, как старая рана, которую он никому не показывал.
 
И это пугало её больше всего.
 
Потому что Гермиона Грейнджер, которая всю жизнь раскладывала всё по полочкам, находила ответы в книгах и не успокаивалась, пока не добиралась до истины, — она вдруг поняла, что в нём есть слои, которые она не видит. И ей отчаянно хотелось заглянуть под каждый.
 
Загадки.

Он повернулся к микрофону, и в его голосе появилась та самая интимная хрипотца, от которой у тысяч слушательниц по всей Британии, наверняка,  перехватило дыхание.
 
Чёртов Малфой и его чёртов сексуальный голос
 
— Итак, дорогие слушатели, первый выпуск новой рубрики. Я задаю вопрос мисс Грейнджер. Вопрос очень простой…
 
Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.
 
— Грейнджер, какой подарок за всю твою жизнь запомнился тебе больше всего?
 
Она моргнула, не ожидая такого вопроса. В голове пронеслись десятки вариантов — разные безделушки, украшения, сувениры... Но память услужливо подкинула совсем другой предмет.
 
Старая книга. Редкое издание. Пометки на полях — аккуратные, тщательно выверенные, где-то серьёзные, а где-то с долей изрядного сарказма.
 
— Третий курс, — медленно произнесла она, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Кто-то анонимно прислал мне «Теорию трансфигурации» Эмелин Вэнс. Это было редкое издание, его невозможно было купить в обычном магазине, более того, тираж был очень маленьким.  
 
Она сделала паузу, и на её губах появилась едва заметная улыбка.
 
— Но дело было не просто в книге. Все знали, что я книжный червь, да. Но этот человек не просто подарил мне редкую книгу — он знал, чем я увлекаюсь. Он знал, что меня интересуют сложные разделы трансфигурации, которые не проходят в программе. И он оставил свои пометки на полях — целые рассуждения, комментарии, даже шутки. Некоторые из них были настолько едкими и остроумными, что я перечитывала их снова и снова. Я тогда ещё подумала: кто бы это ни был, он меня понимает. По-настоящему. Это был не просто подарок. Это был... разговор. Словно кто-то протянул мне руку и сказал: «Я вижу тебя. Ты не одна в своей любви к знаниям».
 
Она перевела дыхание.
 
— Это был очень продуманный и очень личный подарок.
 
— Это было анонимно? — переспросил Драко, и в его голосе послышалось странное напряжение.
 
— Да. Я так и не узнала, кто это был, — она пожала плечами. — Но я храню эту книгу до сих пор.
 
Драко молчал. Всего секунду. Но Гермиона успела заметить, как в уголках его губ мелькнула какая-то тень — не улыбка, а лишь намёк на неё, лёгкое движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы он позволил себе расслабиться. И как он опустил глаза, будто пряча что-то.
 
— Спасибо за честность, — тихо сказал он.
 
— Теперь моя очередь, — голос Гермионы зазвенел от азарта. Она повернулась к нему, прищурившись. — Малфой, у тебя репутация самого завидного холостяка Европы. Ты меняешь женщин как перчатки, пресса пишет о твоих романах каждый месяц…
 
— К вопросу, Грейнджер, — усмехнулся он.
 
— Я подхожу к вопросу, — она выдержала паузу. — Скажи честно: ты хоть раз был по-настоящему влюблён? Так, чтобы мир вокруг переставал существовать. Чтобы ты был готов на всё.
 
Драко замер.
 
В студии повисла тишина — тягучая, плотная, как патока. Даже гул магических частот, казалось, стих. Он смотрел на неё, и в его серых глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание.
 
— Да, — сказал он наконец. Голос его звучал низко и хрипло. — Был.
 
— И? — она подалась вперёд. — Кто она?
 
— Я сказал: один вопрос, — улыбнулся Драко, и эта улыбка была странно мягкой. — На сегодня хватит. Пусть слушатели гадают.
 
Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он уже повернулся к микрофону.
 
— С вами были Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Это была «Голая правда». Доброй ночи, Британия.
 
Красная лампа погасла.
 
Гермиона сорвала наушники и уставилась на него в упор.
 
— Ты не закончил.
 
— Я закончил ровно настолько, насколько посчитал нужным, — он встал, поправляя пиджак.
 
— Это нечестно! Ты задал мне вопрос, я ответила. А ты отделался одним «да»!
 
— Правила рубрики: каждый задаёт один вопрос. Я задал. Ты ответила. Ты задала. Я ответил. — он развёл руками. — Всё честно.
 
— Ты... — она задохнулась от возмущения. — Невыносимый человек!
 
— Слышал уже, — он уже направлялся к выходу, когда у самой двери его остановил голос Гермионы.
 

— Твой школьный парень — это первое сильное чувство, которое ты вообще испытала. Он остался с тобой как воспоминание о чём-то искреннем, настоящем. А твой жених — это взрослый выбор, комфорт, стабильность. И ты сама не знаешь, что для тебя важнее: спокойствие или тот самый трепет, от которого перехватывало дыхание.
 
— Малфой, прекрати сбивать людей с толку! — возмутилась Гермиона. — Эмили, не слушайте его. Ваши чувства настоящие. Просто иногда мы идеализируем прошлое, потому что оно безопасно — оно уже случилось, и мы знаем, чем закончилось. А будущее пугает нас своей неопределённостью.
 
— Или она просто боится признать, что выбрала не того, — не унимался Драко.
 
— Или ты просто не умеешь принимать чужое счастье без попытки его разрушить!
 
— Я пытаюсь открыть людям глаза, Грейнджер. В этом и заключается моя работа.
 
— Твоя работа — помогать, а не разрушать!
 
— Иногда разрушение — это единственный способ построить что-то новое!
 
— О, Мерлин…— послышался тревожный голос Эмили, а дальше связь оборвалась — то ли она сама повесила трубку, то ли оператор решил не рисковать психическим здоровьем слушательницы.
 
Гермиона сняла наушники на секунду, выдохнула и вернулась в эфир.
 
— Мы продолжаем... У нас есть ещё немного времени. Давайте примем последний звонок.
 
— Здравствуйте... Меня зовут Майкл, — голос пожилого волшебника звучал спокойно и мудро. — Я слушаю ваш спор и хочу сказать: я встретил свою жену на пятом курсе Хогвартса. Мы были вместе пятьдесят три года. Её не стало прошлым летом.
 
В студии повисла мёртвая тишина.
 
— Майкл... — голос Гермионы дрогнул. — Мне очень жаль.
 
— Не нужно жалеть, мисс Грейнджер, — мягко ответил Майкл. — Я прожил счастливую жизнь. И я хочу сказать вам обоим: вы оба правы. Школьная любовь может закончиться ничем. А может стать целой жизнью. Всё зависит от того, готовы ли вы бороться. И готовы ли вы прощать.
 
Он сделал паузу.
 
— Мы ссорились, мирились, снова ссорились. Но она была моим домом. Не в том смысле, что мы жили вместе, а в том, что я всегда знал: есть человек, которому не всё равно. Сейчас её нет, а я всё ещё чувствую её присутствие. Она осталась в каждой мелочи. И знаете, я благодарен судьбе, что встретил её на школьной скамье. Молодым слушателям я хочу сказать одно: не упустите своё счастье, вне зависимости от того, когда вы его встретили — в юности или более зрелом возрасте.
 
— Спасибо, Майкл, — тихо произнесла Гермиона. — Это очень ценный совет.
 
— Благодарю вас, сэр, — добавил Драко, и в его голосе не было ни капли насмешки.

 
Красная лампа замигала, сигнализируя о том, что до конца эфира осталось пять минут.
 
— Что ж, мы подходим к концу нашего сегодняшнего выпуска... — начала Гермиона, но Драко вдруг подался вперёд, перебивая её.
 
— Грейнджер, можно предложение?
 
Она нахмурилась, но кивнула.
 
— Мы обсуждаем чужие личные жизни, даём советы, ругаемся... — он говорил медленно, с хитринкой в голосе, — а про себя молчим. Наши слушатели знают, что мы думаем о школьной любви в теории. Но им наверняка было бы интересно узнать не только наши гипотетические мысли, но и что-то из нашей личной жизни.
 
— И что ты предлагаешь? — настороженно спросила Гермиона.
 
— Новую рубрику, — улыбнулся Драко. — В конце каждого эфира мы будем задавать друг другу по одному личному вопросу. Без права на ложь. Без права на отказ от ответа.
 
— Это... — Гермиона замерла. — Это безумие. Мы не можем обсуждать личное в эфире.
 
— Почему нет? — парировал Драко. — Мы просим слушателей быть откровенными. А сами прячемся за масками ведущих. Это нечестно. Давай покажем, что мы такие же люди, со своими проблемами, страхами и неудачами в личной жизни.
 
Она смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. В его серых глазах плясали смешинки — но за ними скрывалось что-то более глубокое, серьёзное.
— Хорошо, — выдохнула она, удивив даже себя. — По одному вопросу. Но если ты спросишь что-то неприличное, я прокляну тебя в прямом эфире.
 
— Договорились, — усмехнулся Драко.
 

А когда сталкиваешься с реальностью — разочаровываешься.
 
Драко прищурился, глядя на неё с той самой опасной искоркой в глазах.
 
— Интересно, Грейнджер... Ты сейчас о ком-то конкретном говоришь? Или это просто общая теория?
 
— Это общая теория, основанная на наблюдениях за сотнями случаев, Малфой, — отрезала она, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. — Не все мечтают, как ты, о романтике с первого взгляда.
 
— Я не мечтаю, Грейнджер. Я утверждаю. Первая любовь — это как отпечаток на всю жизнь. Она формирует тебя, твои вкусы, твои предпочтения. И если тебе повезло встретить своего человека в школе — ты просто обязан бороться за это. Потому что не факт, что такое сильное чувство возникнет во  второй раз.
 
— Откуда такая уверенность? — усмехнулась Гермиона.
 
Драко сделал паузу. Всего на секунду — но Гермиона успела заметить, как дрогнула его челюсть, как напряглись пальцы, сжимающие микрофон.
 
— Просто знаю, — тихо ответил он. — Давайте лучше примем звонок.
 
Первый звонок не заставил себя ждать.
 
— Добрый вечер! Меня зовут Кевин, — голос молодого волшебника звучал взволнованно. — Я слушаю вас и... понимаете, я влюблён в свою однокурсницу с четвёртого курса. Мы уже закончили Хогвартс, работаем в Министерстве, но я так и не решился ей признаться. А теперь она встречается с другим. И теперь я слушаю мистера Малфоя и понимаю, как ой я идиот…я упустил свой шанс?
 
— Кевин, — начала Гермиона мягко, — вы не идиот. Вы просто боялись. Но если она сейчас счастлива с другим — возможно, это знак, что вам стоит двигаться дальше. Школьная любовь не всегда должна длиться вечно.
 
— Она должна длиться ровно столько, сколько нужно, чтобы ты набрался смелости, — перебил Драко. — Кевин, сколько ты ещё собираешься ждать? Пока она выйдет замуж? Родит детей? Состарится? Ты же сам понимаешь, что упустил свой шанс не потому, что она встретила другого, а потому что ты так и не решился.
 
— Но я боялся испортить дружбу! — возразил Кевин. — Мы столько лет были лучшими друзьями…
 
— И? — Драко подался вперёд. — Ты предпочёл безопасную дружбу риску любви. И теперь ты слушаешь наш эфир и сожалеешь. Кевин, запомни: лучше попробовать и получить отказ, чем всю жизнь гадать «а что было бы, если бы я решился».
— А если бы она согласилась? — тихо спросил Кевин будто у самого себя.
 
— Тогда ты бы не звонил нам сейчас, — усмехнулся Драко. — Ты бы был счастлив и слушал наше шоу, чтобы посмеяться над другими неудачниками.
 
Гермиона закатила глаза.
 
— Малфой, это было грубо. Впрочем, неудивительно. Кевин, послушайте: если вы чувствуете, что не можете жить без неё, что готовы рискнуть — попробуйте. Но если она счастлива с другим, уважайте её выбор. Любовь — это ещё и умение отпускать.
 
— Не соглашусь с моей очаровательной соведущей, — ответил Драко. — Кевин, если ты её любишь, если чувствуешь, что это настоящая любовь — тогда борись за неё.
 
— Что на тебя нашло? —  одними губами спросила Грейнджер, забавно округлив глаза.
 
Малфой не ответил.
 
Следующий звонок был от девушки по имени Эмили.
 
— Здравствуйте! Я в школе встречалась с парнем два года. Мы расстались после выпуска, потому что он уехал учиться во Францию. Сейчас я помолвлена с другим, но... я до сих пор думаю о нём. Я люблю своего жениха, но иногда мне кажется, что я согласилась на меньшее. Что школьная любовь была настоящей, а сейчас — просто удобный вариант.
 
— Эмили, дорогая, — голос Гермионы стал мягче. — То, что ты помнишь свою первую любовь с теплотой, не означает, что твои нынешние чувства ненастоящие. Первая любовь всегда остаётся в сердце как идеал, как воспоминание о том времени, когда ты была юной и беззаботной. Но это не значит, что ты должна жертвовать настоящим ради призрака.
 
— А я скажу иначе, — Драко прищурился. — Эмили, ты сомневаешься. Сам факт того, что ты задаёшь этот вопрос, говорит о том, что ты не уверена в своём выборе. Если бы ты была по-настоящему счастлива со своим женихом, ты бы не вспоминала школьную любовь. Ты бы не звонила нам.
 
— Но я люблю его! — воскликнула Эмили.
 
— Любишь или привыкла? — парировал Драко.

Какие к дракклу планы?
 
Она тряхнула головой, прогоняя воспоминания.
— Рановато ты сегодня, Грейнджер.
 
Она подняла голову. Драко стоял в дверях с двумя стаканами кофе в руках — в тёмно-синем пиджаке поверх белой рубашки, расстёгнутой на верхнюю пуговицу, с лёгкой улыбкой.
 
— Решила прийти пораньше, чтобы настроиться на очередной убойный эфир, — она приняла стакан. — Кофе?
 
Драко кивнул и опустился в кресло напротив. Гермиона усмехнулась и сделала глоток.
 
— Значит, всё-таки решил, что мы можем подружиться?
 
Малфой нахмурился.
 
— Прошу прощения?
 
— Помнишь, ты спросил, когда мы стояли у калитки Ноттов: «Чего ты ждёшь от меня в качестве друга? Что я буду носить тебе кофе?»— она усмехнулась, — А теперь носишь. — довольная своей подколкой, девушка отпила немного капучино и глянула с прищуром на Малфоя.
 
Он замер на секунду, затем хмыкнул и покачал головой.
 
— Грейнджер, не усложняй. Это просто кофе. Жест доброй воли. От своих слов о невозможности дружбы между нами я не отказываюсь.
 
— Угу, — протянула она, скептически приподняв бровь. — Очень убедительно. О, у меня, кстати, закончился стиральный порошок, может составишь мне компанию в хозяйственный магазин? Как друг, само собой.
 
— Даже не мечтай, — Малфой закатил глаза и уставился в сценарий. Уголки его губ дёрнулись в почти неуловимой улыбке.
 
Какое-то время они сидели в молчании — странном, почти уютном, если не считать напряжения, которое всегда возникало между ними, стоило им оказаться в одном помещении.
 
Красная лампа вспыхнула ровно в семь вечера.
 
— Добрый вечер, магическая Британия! — голос Гермионы зазвучал привычно тепло и уверенно. — С вами «Голая правда», и мы начинаем наш сегодняшний эфир. Тема, которую мы вынесли на обсуждение, стара как мир, но от этого не менее болезненна: школьная любовь — всегда провал или может привести к чему-то серьёзному?
 
— Отличная тема, — протянул Драко, с лёгкой улыбкой приближаясь к микрофону. — И я, пожалуй, начну с того, что шокирую нашу дорогую Грейнджер. Я не уверен, что школьная любовь — это всегда глупость. Иногда она оказывается тем самым зерном, из которого потом прорастает нечто более серьёзное.
 
Гермиона поперхнулась воздухом и резко повернулась к нему.
 
— Прости, что? Ты — Драко Малфой, король цинизма, будешь защищать подростковую романтику?
 
— А что такого? — он пожал плечами с наигранной невинностью. — Первая любовь — это чистейшее чувство, которое не отравлено корыстью, статусом или расчётом. Ты влюбляешься не в кошелёк или родословную, а в человека. В его улыбку, в его смех, в то, как он закатывает глаза или мило морщит носик.
 
— Ты серьёзно? — Гермиона даже отодвинула микрофон, чтобы посмотреть на него в упор. — Малфой, ты ли это? Ты, который проповедовал, что мужчина понимает за пять минут, твой человек или нет?
 
— Одно другому не мешает, Грейнджер, — спокойно ответил он. — Ведь эти пять минут — они могут случиться именно в школе. Когда ты ещё не научился врать себе, когда твои чувства бьют через край и ты не боишься их признать... хотя бы себе.
 
— Это утопия, — фыркнула Гермиона. — Статистика — упрямая вещь. Большинство школьных романов заканчиваются ничем. Потому что в пятнадцать-семнадцать лет ты не знаешь, кто ты есть на самом деле. Ты не знаешь, чего хочешь от жизни. Ты путаешь гормоны с любовью, привычку с привязанностью.
 
— К чёрту статистику, — отмахнулся Драко. — Большинство людей слишком трусливы, чтобы бороться за свою первую любовь. Они вырастают, расходятся по разным работам, находят «более подходящие партии» и всю жизнь потом вспоминают ту или того самого, которого упустили.
 
— Ой, не рассказывай мне сказки, Малфой. Первая любовь — это всегда иллюзия. Тебе кажется, что ты нашёл «того самого», а на самом деле ты просто впервые испытал сильные эмоции и не знаешь, как с ними обращаться.
 
— Значит, по-твоему, любая школьная любовь обречена?
 
— Я не говорю «обречена», — Гермиона на мгновение задумалась, подбирая слова. — Я говорю, что чаще всего первая любовь — это просто глупая детская влюблённость. Ты влюбляешься в образ, который сама себе придумала.

Глава 4. Ситуация загадочная
С воскресных посиделок в доме Ноттов прошло несколько дней — и они пролетели незаметно. Гермиона писала статью для «Магического вестника права» о новом законопроекте о защите прав оборотней, встречалась с друзьями, разбирала почту, пыталась наконец добраться до книг, которые купила ещё месяц назад. Обычная жизнь, обычные дни.
 
Но она постоянно ловила себя на мысли, что считает дни до пятницы.
 
Сегодня была пятница. Вечером — эфир с Малфоем.
 
Гермиона проснулась за час до будильника. За окном было серо — тяжёлые низкие облака не пропускали солнце, и спальня казалась погружённой в сумерки. Она перевернулась на бок и уставилась на экран телефона. Без пятнадцати шесть. Она пыталась заснуть и поспать еще хотя бы минут двадцать, но не смогла — она просто лежала и думала.
 
О нём.
 
Это начинало раздражать.
 
Гермиона села в кровати, взъерошила волосы рукой и тяжело вздохнула. Вот уже который день подряд она ловила себя на том, что прокручивает в голове воскресный вечер снова и снова, как заевшую пластинку. Гостиная Ноттов, мягкий свет камина, его голос, низкий и чуть хрипловатый, когда он сказал: «Я чувствую, что рядом со мной сидит человек, который стоит десятерых».
 
Она тогда подумала, что ослышалась.
 
Драко Малфой не делал комплиментов. Драко Малфой язвил, насмехался, провоцировал. Драко Малфой был тем самым мерзавцем, который на первом же эфире растоптал её теории о дружбе, а на втором — вскрыл старые раны, говоря о Роне.
 
Но в воскресенье он вёл себя иначе.
 
Он был тише. Спокойнее. Он смотрел на неё не так, как в студии — не с хищным прищуром охотника, готового наброситься при первой возможности, а с чем-то... другим. Более глубоким. Более тёплым.
 
И эта фраза про «десятерых»…
 
Гермиона откинулась на подушку и прикрыла глаза.
 
«Это чертовски раздражает. И чертовски заводит».
 
Она почувствовала, как щёки начинают гореть, зачем, Мерлина ради, он так сказал?
 
Хватит, Гермиона, прекрати об этом думать. Это Малфой, он просто так играет, пытается спровоцировать тебя на…не знаю…на какие-нибудь эмоции.
 
Гермиона застонала и накрыла лицо подушкой.
 
Она не хотела признавать этого. Не хотела давать себе разрешение даже мысленно произнести то, что уже несколько дней бродило где-то на периферии сознания, пугая своей откровенностью.
 
Драко Малфой был чертовски хорош собой.
 
Она замечала это и раньше — в школе, на суде, на случайных встречах в Министерстве. Но тогда это было абстрактным наблюдением, вроде «да, он красивый, но он же Малфой». Теперь же, когда он сидел напротив неё в эфире, когда она видела, как его серые глаза темнеют в моменты спора, как он проводит рукой по волосам, когда задумывается, как его губы изгибаются в той самой ленивой, опасной улыбке…
 
Теперь это стало проблемой.
 
Потому что это не просто наблюдение. Это то, от чего у неё перехватывало дыхание, когда он наклонялся слишком близко к микрофону. Это то, от чего её пальцы начинали дрожать, когда он случайно касался её руки, передавая сценарий.
 
И этот его новый стиль общения — галантный, с лёгкой хрипотцой и намёками, которые она не знала, как интерпретировать…
 
Он пугал её. И волновал.
 
Потому что, когда он так смотрел на неё — с этим странным, почти нежным прищуром, — возможно, хотелось верить, что это не игра. Что за этим стоит что-то настоящее.
 
Но она боялась.
 
Боялась, что он просто развлекается. Что для него это очередная игра, очередной способ самоутвердиться за её счёт. Что она для него — удобная мишень, на которой можно оттачивать своё обаяние, пока ему скучно.
 
И больше всего она боялась, что уже попала в эту ловушку.
 
Гермиона села, решительно отбросив одеяло.
 
Хватит. Я больше не буду об этом думать.
 
Она направилась в ванную, стараясь не думать о том, что в глубине души ей уже не терпелось снова оказаться с ним в одной студии.
 
***
 
Гермиона пришла за сорок минут до эфира. Она сидела в своём кресле, перечитывая сценарий, хотя слова расплывались перед глазами. Мысли снова вернулись к воскресному вечеру, к калитке дома Ноттов, к его словам: «У меня совсем другие планы».
 

А я всё насиловала, насиловала иишку, но она мне выдала такого Драко из первой сцены в 3 главе ))
Стоит мучается дурачок

Наша гениальная @ipotekaBBroker снова сотворила иишное чудо 🔥😏
Зацените красавчиков

Спросите Грейнджер 🪄 pinned a file

— Я ставлю их только в личных сообщениях, — усмехнулся он.
 
Она остановилась у самой калитки и повернулась к нему. В её взгляде было что-то новое — не настороженность, не гнев, а… усталость? Или, может быть, надежда?
 
— Слушай, Малфой, — начала она, и в голосе её проскользнули нотки неуверенности. — Я подумала над твоими словами. И… может, нам стоит попробовать… дружить?
 
Драко замер.
 
— Дружить? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус.
 
— Ну да, — она пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной, но он видел, как напряглись её пальцы, сжимающие палочку. — Перемирие. Начать с чистого листа. Мы же работаем вместе, и будет проще, если мы перестанем друг друга ненавидеть.
 
Он посмотрел на неё долгим взглядом. На её губах застыла неуверенная улыбка. Она ждала ответа, и в её глазах читалась надежда, что он согласится.
 
Драко усмехнулся — мягко, почти нежно.
 
— Грейнджер, во-первых, я тебя не ненавижу. А, во-вторых, я не собираюсь с тобой дружить.
 
Друзьями. Она предлагает мне стать друзьями.
 
Она моргнула.
 
— Что?
 
Он шагнул к ней, сокращая расстояние. Его голос, когда он заговорил, был низким и чуть хриплым:
 
— У меня совсем другие планы.
 
— В смысле? — она нахмурилась, явно пытаясь переварить услышанное.
 
— Ты хочешь сказать, что предпочитаешь оставаться врагами?
 
— Нет, я хочу сказать, что дружба — это не то, что я тебе предлагаю.
 
Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло замешательство.
 
— А что ты мне предлагаешь?
 
— Вспомни наш пятничный эфир, — сказал он тихо. — Вспомни, что я говорил про дружбу между мужчиной и женщиной.
 
Гермиона замерла. Он видел, как она прокручивает в голове его слова, как её брови медленно ползут вверх по мере того, как до неё доходит смысл.
 
— Ты невозможен, Малфой. Я предлагаю тебе дружбу — нормальную, человеческую дружбу, как первый шаг к тому, чтобы мы могли работать вместе, — а ты мне про эфир. Что это всё должно значить, чёрт возьми?
 
Драко усмехнулся. Ему нравилось, как она заводится.
 
— Грейнджер, — он наклонил голову, разглядывая её с лёгкой насмешкой, — И чего ты ждёшь от меня в качестве своего друга? Чтобы я носил тебе кофе по утрам? Слушал жалобы на Поттера? Ходил с тобой по магазинам?
 
Она прищурилась.
 
— Я жду, что ты перестанешь быть мудаком. Это для начала.
 
— С этим я справлюсь, — кивнул он.
 
— Ты невозможен, — всплеснула руками Гермиона, — Я тебе протянула оливковую ветвь, а ты нос воротишь. Не могу поверить, чувствую себя такой идиоткой! Я думала, что ты тоже этого хочешь, и поэтому написал мне.
 
— Тише, Грейнджер, не заводись, — улыбнулся Малфой, — Перемирие и дружба — разные вещи, — спокойно продолжил он. — Я не отказываюсь от перемирия. Но давай пока без ярлыков.
 
Она смотрела на него, открыв рот.
 
— Что значит «без ярлыков»?
 
— Это значит — будем общаться, узнавать друг друга, — он пожал плечами. — А там посмотрим.
 
Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он не дал ей договорить.
 
— Ты же умница, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Ты должна понять.
 
Она смотрела на него, и в её глазах плескалась буря эмоций — удивление, растерянность, лёгкое возмущение и… что-то ещё, но Драко не смог определить.
 
— Зачем так усложнять Мерлин? Ладно — выдохнула она наконец.
 
— Увидимся на записи, — он улыбнулся и подмигнул.
 
И прежде чем она успела ответить, он аппарировал, оставив её одну у калитки, наверняка, в полном недоумении.

— Не думал, что когда-нибудь скажу это, но ты чертовски гармонично вписался в шоу Мионы.
 
Драко замер. Это было так сюрреалистично.
 
— Что?
 
Он даже не успел переварить услышанное, как Рон продолжил — уже менее радушно, но всё ещё с кривой усмешкой:
 
— Но если ты ещё раз упомянешь меня в прямом эфире, я тебя прокляну. Я серьёзно, Малфой. Даже не думай.
 
— Этого больше не повторится, — быстро вклинилась Гермиона, виновато глянув на Рона. Она нервно теребила край свитера.
 
— Постараюсь, Уизли, — ответил Драко. Голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё ещё бродило недоумение. Он покосился на Рона, ожидая подвоха. Тот просто пил своё пиво.
 
— Тем более, что помимо меня у Гермионы была куча других парней. Обсуждайте их! — с искренним возмущением воскликнул Рон.
 
— Рональд! — взвизгнула Гермиона так, что Джинни поперхнулась своим коктейлем.
 
У Драко челюсть едва не отвисла в прямом смысле слова. Он медленно перевёл взгляд на Гермиону, потом обратно на Рона.
 
Куча? Куча других парней? Сколько — куча? Два? Пять? Десять? И почему я об этом, чёрт возьми, ничего не знал?
 
Он почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось — будто холодный спазм, от которого перехватило дыхание. Ревность. Тихая, неуместная. Он знал, что не имеет на неё права. Знал, что это глупо. Но от этого она не становилась менее реальной.
 
— Что “Рональд”? — Уизли развёл руками. — Ты была на стольких свиданиях, что хватит на сотню выпусков вперёд.
 
Сотню? Со сколькими, чёрт возьми, она встречалась?
 
— Прекрати! — Гермиона вскочила с дивана, взметнув волосы. — Мы не будем в эфире обсуждать ни мою личную жизнь, ни личную жизнь Малфоя!
 
Драко моргнул, пытаясь переварить услышанное. С одной стороны, он был благодарен Гермионе за то, что она пресекла эту тему. С другой — внутри всё зудело от любопытства.
 
Сотня выпусков. Сотня. Даже если Уизли преувеличивает — а он, скорее всего, преувеличивает, потому что он Уизли и не умеет иначе — это всё равно звучало как минимум внушительно.
 
Он поймал себя на том, что смотрит на неё иначе. Будто заново видит. Или впервые задумывается о том, что у неё была жизнь. Насыщенная. Без него.
 
— Я просто предлагаю разнообразить контент! — не унимался Рон, явно наслаждаясь ситуацией.
 
Гермиона издала звук, похожий на помесь кашля и шипения.
 
— Рональд Уизли, сейчас же прекрати!
 
— Молчу. Я уже молчу.
 
— Что ж, это была занимательная информация. Не знал, что у тебя такая бурная личная жизнь, Грейнджер, — Драко пристально изучал её лицо, — Теперь я буду долго гадать, сколько именно парней считается «кучей».
 
Гермиона закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.
 
— Не дождёшься, Малфой.
 
Разговор постепенно рассыпался на мелкие группки. Тео утащил Блейза и Драко обсуждать рабочие моменты, связанные с их общими виноградниками на юге Франции, девушки тихо о чём-то перешептывались, а Гарри и Рон переключились на обсуждение последних новостей из Министерства.
 
Через некоторое время бутылки были опустошены, ужин и десерт съедены, а компания начала потихоньку расходиться.
 
Драко заметил, как Гермиона направилась к выходу, и бессознательно двинулся за ней.
 
— Грейнджер.
 
Она обернулась. В свете уличного фонаря её волосы отливали медью, а глаза казались почти чёрными.
 
— Я провожу тебя до калитки, — сказал он, хотя калитка была в двух шагах. — Чтобы… ну, знаешь. Мало ли.
 
— Мало ли что? — она приподняла бровь. — Меня поджидают кусты с недобрыми намерениями?
 
— О, ну, мы в волшебной части Британии, тут всякое бывает, — серьёзно ответил он, но в глазах плясали смешинки.
 
Она фыркнула, но не стала возражать. Они прошли несколько шагов в тишине — неловкой, но не тяжёлой.
 
— Ты так и не ответила на моё сообщение, — сказал он наконец.
 
Гермиона замедлила шаг, но не остановилась.
 
— Я до сих пор перевариваю тот факт, что у Драко Малфоя есть магловский телефон. И что ты умеешь писать сообщения.
 
— Я умею писать сообщения, — обиженно повторил он. — Я даже умею пользоваться эмодзи.
 
— О, Мерлин, — простонала она. — Только не говори, что ты ставишь подмигивающие смайлики в деловых письмах.
 

Гермиона сидела на диване, поджав под себя ноги, с бокалом белого вина в руках. На ней был свободный бежевый свитер грубой вязки, который сползал с одного плеча, открывая тонкую бретельку топа, и джинсы.  Волосы были распущены и мягкими волнами спадали на плечи. Она выглядела расслабленной — но Драко знал её достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в линии её плеч и то, как она сжимает ножку бокала чуть сильнее, чем нужно.
 
Она не смотрела на дверь, когда он вошёл. Но он видел, как дрогнули её ресницы, когда Луна объявила о его приходе.
 
— О, явился, — лениво протянул Тео, не поднимаясь с кресла. — А мы уж думали, ты решил забиться в свою башню маленького слизеринского принца и не выходить до следующего эфира.
 
— Не дождешься, Нотт, — парировал Драко, проходя в комнату и здороваясь с присутствующими короткими кивками. — Луна обещала, что будет штрудель. А я не в силах устоять перед штруделем.
 
— Штрудель будет после ужина, — Луна загадочно улыбнулась и упорхнула в сторону кухни, оставив Драко наедине с компанией.
 
Пэнси поднялась с подлокотника и подошла к нему, чмокнув в щеку.
 
— Выглядишь паршиво, Малфой, — констатировала она без тени сочувствия. — Не спал?
 
— Работа, — коротко бросил он.
 
— Работа, как же, — фыркнула Пэнси, но допытываться не стала.
 
Драко перевёл взгляд на диван, где сидела Гермиона. Она наконец подняла глаза и встретилась с ним взглядом. На секунду в комнате будто повисла тишина — или ему только показалось.
 
— Грейнджер, — кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
 
— Малфой, — ответила она так же нейтрально.
 
Тишину разрезал громкий протяжный звук.
 
— Ооо, — Тео откинулся на спинку кресла и театрально прищурился, переводя взгляд с Драко на Гермиону и обратно. — Мне уже доставать попкорн или вы сегодня не планируете убивать друг друга?
 
Все засмеялись.
 
— Прекрати, Тео, — Гермиона закатила глаза, но в голосе скользнула улыбка. — Ничего такого не будет. Мы взрослые люди.
 
— Взрослые люди, — фыркнула Пэнси, — которые чуть не разнесли студию в пятницу, а потом еще раз в субботу.
 
Гермиона закатила глаза. По комнате прокатилась волна смеха. Драко поймал себя на том, что улыбается — искренне, без привычной маски высокомерия. Рядом с ней это почему-то получалось само собой.
 
— Ладно, ладно, — Тео поднял руки, призывая к тишине. — Раз уж мы все здесь, давайте честно. Как вам работается вместе? Серьёзно. Нас тут всех интересует.
 
Драко почувствовал, как взгляды присутствующих скрестились на нём. Гермиона тоже замерла, ожидая его ответа. Он помолчал, собираясь с мыслями. Можно было отшутиться. Свести всё к привычной колкости. Но он посмотрел на неё — на то, как она сидит, поджав под себя ноги, с бокалом вина в руках, как мягкий свет камина играет на её лице — и слова пришли сами.
 
— Я чувствую, что рядом со мной сидит человек, который стоит десятерых, — сказал он тихо, но так, чтобы услышали все. — Грейнджер умная. Острая на язык. И она единственная, кто способен заставить меня сомневаться в собственных словах.
 
Он выдержал паузу, и уголок его губ дёрнулся в усмешке.
 
— Это чертовски раздражает. И чертовски заводит.
 
Гермиона подняла голову и встретилась с ним взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Недоверие? Лёгкое замешательство?
 
Она открыла рот, чтобы ответить, но Тео её опередил:
 
— Ого. Малфой сделал комплимент. Запишите дату, друзья.
 
Все рассмеялись. Драко закатил глаза, но не смог сдержать улыбку.
 
— Я умею делать комплименты, — возразил он. — Просто нечасто встречаю людей, которые их заслуживают.
 
— Осторожнее, Грейнджер, — поддразнил Блейз. — Он тебя сейчас захвалит до смерти.
 
— Я выдержу, — фыркнула Гермиона, но Драко заметил, как она отвернулась, пряча лёгкий румянец.
 
О, это уже интересно…
 
— Малфой
 
Драко встретился взглядом с Роном  и внутренне напрягся. Он не хотел никаких скандалов с Уизли сегодня, Драко всеми силами старался быть паинькой, и у него отлично получалось.
 
— Уизли, — ответил Драко ровно, готовясь к худшему.
 
Но Рон вдруг ухмыльнулся.
 

Драко задержался перед зеркалом, поправляя воротник, и вдруг поймал себя на мысли, что нервничает.
 
Салазар, чувствую себя девственником перед первым свиданием.
 
Он аппарировал прямо из квартиры и уже через пару мгновений шагал по аккуратной дорожке, ведущей к дому Ноттов.
 
Дом Тео и Луны располагался в живописном пригороде Лондона — не слишком далеко от города, чтобы добираться было удобно, но достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в уединении. Старинный каменный особняк, увитый плющом, с большими окнами, за которыми угадывался тёплый свет, и садом, где даже в это время года цвели какие-то диковинные растения, высаженные заботливой рукой Полумны.
 
Драко остановился у калитки, перевёл дух и одёрнул свитер.
Он толкнул калитку и направился к двери, которая распахнулась раньше, чем он успел постучать.
 
— Драко! — Луна сияла в дверном проёме, облачённая в длинное платье цвета лаванды, с неизменными серьгами-дирижаблями в ушах. Она выглядела так, будто только что вернулась из прогулки по волшебному лесу — лёгкая, светящаяся, не от мира сего. — А мы уже начали без тебя. Тео открыл бутылку огневиски, которую берёг для особого случая.
 
— Я польщён, что моё возвращение сочли особым случаем, — усмехнулся Драко, переступая порог и позволяя Луне обнять его за плечи. Она пахла лавандой и чем-то сладким — возможно, мёдом.
 
— Ты всегда особый случай, Драко, — мягко ответила она, заглядывая ему в глаза своими светлыми, чуть отстранёнными глазами. — Сегодня вокруг тебя вьются фиолетовые мотыльки. Они появляются, когда человек очень хочет произвести впечатление, но боится, что у него не получится.
 
Драко поперхнулся воздухом.
 
— Я… что?
 
— Не обращай внимания, — Луна махнула рукой и потянула его в гостиную. — Идём. Там уже все в сборе.
 
Гостиная Ноттов была именно такой, какой и должна быть гостиная семейной пары, где один — бывший слизеринец с тягой к тёмному дереву и антиквариату, а вторая — эксцентричная когтевранка, коллекционирующая странные артефакты и верящая в магических существ, которых никто, кроме неё, никогда не видел.
 
Тяжёлые дубовые балки на потолке, камин, в котором весело потрескивал огонь, мягкие кресла, обитые бархатом глубокого зелёного цвета, и стеллажи, заставленные книгами, склянками с непонятными субстанциями и засушенными цветами. На стенах висели картины с пейзажами, которые, если присмотреться, слегка шевелились, а в углу стояло нечто, напоминающее клетку для птиц, но совершенно пустое.
 
В центре комнаты, на низком столике из дуба, уже расположились бутылки, бокалы и тарелки с закусками — сыры, виноград, тонко нарезанное мясо и маленькие пирожки, от которых исходил умопомрачительный аромат.
 
Компания собралась пёстрая.
 
Тео полулежал в кресле у камина, лениво помешивая огневиски в тяжёлом хрустальном стакане, и выглядел так, будто планирует провести остаток вечера именно в этой позе.
 
Блейз Забини расположился на диване с таким видом, будто рекламирует дорогой парфюм — нога на ногу, бокал красного вина в руке, лёгкая самодовольная улыбка на губах.
 
Рядом с ним, чуть напряжённо прижавшись к спинке дивана, сидел Гарри Поттер. Он держал в руках бутылку сливочного пива и смотрел на Блейза так, будто подозревал его в чём-то, но пока не нашёл доказательств.
Пэнси пристроилась на подлокотнике, рядом со своим будущим мужем, одна ее рука мягко перебирала волосы Поттера, а в другой она держала бокал. Она явно чувствовала себя здесь как дома.
 
Джинни и Падма стояли у окна, увлечённо обсуждая что-то, судя по жестам, связанное с последним матчем по квиддичу. Джинни размахивала руками, изображая какой-то хитрый манёвр, а Падма слушала с вежливым интересом, изредка кивая.
 
Рон сидел в углу на низком пуфе и выглядел... абсолютно счастливым. Перед ним стояла наполовину опустошённая кружка сливочного пива, и он с задумчивым видом изучал этикетку на бутылке, время от времени поглядывая на свою жену с тёплой ленивой улыбкой — и Драко поймал себя на мысли, что никогда не видел Уизли таким спокойным.
 
Уверен, это всё Падма. Она сделала из него нормального человека.
 

Его рука сама тянулась вниз, и он ненавидел себя за это — и не мог остановиться.
 
Салазар, что ещё ему оставалось делать?
 
Он стоял тогда, смотрел, как она уходит, гордо вскинув голову, и понимал: пропал. Окончательно и бесповоротно.
 
С тех пор он следил за ней украдкой. Запоминал, какие книги она берёт в библиотеке, какие темы обсуждает с профессорами, как улыбается, когда никто не видит. И однажды, перед Рождеством, он не выдержал.
 
Он отправил ей анонимный подарок.
 
Редкое издание «Теории трансфигурации» Эмелин Вэнс — тираж всего триста экземпляров, каждый с автографом автора. Книга, которую невозможно было найти в магазинах. На полях он оставил свои пометки — аккуратные, тщательно выверенные заметки, комментарии к сложным разделам, даже пару язвительных замечаний в адрес автора, которые, как он знал, она оценит.
 
Неделю он ходил сам не свой, ожидая её реакции. Она никому не сказала о подарке, но он видел, как она сидела в библиотеке, перелистывая страницы, и улыбалась, читая его заметки.
 
Это было его маленькое, тщательно скрываемое торжество.
 
Драко тряхнул головой, возвращаясь в настоящее. За окном проплывали редкие облака, внизу глухо шумел Лондон.
 
Всё это было так давно. И так недавно.
 
Он провёл ладонью по лицу, прогоняя юношеские воспоминания и возвращаясь ко вчерашнему вечеру, который он закончил в одиночестве, раз за разом перечитывая отправленное сообщение. Он извинился. Вернее, попытался извиниться — по-своему, коряво, с оговорками и дурацкой припиской про Уизли. Это было жалко. Он знал.
 
Но он должен был что-то сделать. Потому что молчание душило.
 
Драко поднялся с дивана, прошёлся по комнате и взъерошил волосы рукой — теперь они торчали ещё более небрежно. Мысли лихорадочно сменяли друг друга, сталкиваясь и разбиваясь вдребезги.
 
Нужно менять стратегию.
 
Если он продолжит атаковать — она закроется окончательно. Драко это понимал. С Грейнджер нельзя было действовать напролом — она не из тех, кто отступает под натиском. Она ощетинится, огрызнётся и выставит стену выше, чем магический барьер вокруг Гринготтса.
 
Нужно было действовать мягче.
 
В конце концов, она женщина. А Драко знал, как вести себя с женщинами. Он был в этом чертовски хорош, и, скажем прямо, имел достаточно подтверждений этой компетенции — как письменных (спасибо прессе), так и устных (спасибо самим женщинам).
 
Но одно дело — соблазнять девушку, с которой просто хочешь приятно провести вечер. Улыбнулся, сделал комплимент, купил коктейль — и ты уже герой вечера. Всё просто, всё понятно, всё работает. И совсем другое дело — завоевать сердце Гермионы Грейнджер.
 
О той самой Грейнджер, о которой он тайно мечтал десять лет.
 
Десять лет, Малфой. Десять гребаных лет.
 
Драко остановился перед высоким зеркалом в чёрной раме и встретился взглядом с собственным отражением. Светлые волосы окончательно растрёпаны, под глазами — тени, скулы заострены. Он выглядел так, будто не спал неделю.
 
— Ты должен перестать быть мудаком, — сказал он своему отражению. — Ты хорош собой, ты умён, богат, успешен, женщины от семнадцати до пятидесяти от тебя в восторге. Тебе просто нужно перестать быть мудаком с Грейнджер. С Гермионой.
 
Он усмехнулся собственной глупости. Разговор с самим собой — верный признак того, что дело плохо.
 
Но сегодня был шанс. Посиделки у Тео и Луны. Неформальная обстановка, без микрофонов, без эфира, без тысяч слушателей, которые ловят каждое их слово. Только друзья, вино, уютная гостиная и возможность… начать заново.
 
Драко направился в гардеробную, открыл тяжёлую дверь из морёного дуба и окинул взглядом ряды безупречно выглаженных рубашек, пиджаков и пальто. Сегодня нужно было выглядеть расслабленно, но не небрежно. Дорого, но не вычурно. Нет, он не пытается произвести ни на кого впечатление, ни в коем случае, просто в списке его приоритетов “шикарно выглядеть” стоит далеко не на последнем месте.
 
Он выбрал тёмно-синий свитер из тонкого кашемира — мягкий, с глубоким V-образным вырезом, который выгодно подчёркивал линию ключиц, и серые брюки идеального кроя. Никакого пиджака. Никакого галстука.
 

И это было… мерзко.
 
Драко рухнул на диван и, прислонившись затылком к спинке, прикрыл глаза. Мысли унесли его в совершенно другое время.
 
Он помнил тот момент с пугающей отчётливостью. Третий курс. Прорицания. Трелони своим надтреснутым голосом вещала о грядущих бедах, о том, что «планеты сдвинулись» и «тень смерти нависла над классом», а он сидел за своим столом, лениво чиркая что-то в пергаменте, когда раздался голос Грейнджер.
 
Грейнджер. Она вскочила с места с горящими глазами:
 
— Профессор Трелони, всё это не имеет никакого научного обоснования! Прорицания — это не точная дисциплина, а набор случайных совпадений и общих фраз, которые можно интерпретировать как угодно!
 
Трелони театрально вздохнула, поправила свои огромные очки и уставилась на Гермиону сквозь стёкла, отчего её глаза казались огромными и белесыми, как у какой-то экзотической рыбы.
 
— Дорогая моя, — протянула она с ноткой снисходительности, — у тебя такая закрытая аура и такая холодная душа, бедняжка… С таким низким уровнем духовности тебе не достичь успехов ни в прорицании… — она сделала драматическую паузу, — …ни в личной жизни.
 
В классе послышались перешептывания и хихиканье. Драко откинулся на спинку стула, готовясь насладиться зрелищем.
 
Но Гермиона не растерялась. Она моргнула пару раз, а затем на её губах заиграла та самая ехидная улыбка, от которой у Драко тогда почему-то пошли мурашки по рукам (он предпочитал списывать это на раздражение).
 
— Профессор, — сказала она спокойно и с лёгкой иронией, — прорицание — это даже не настоящая наука. Это набор бредовых предсказаний под видом магической традиции. Да вы, простите, предсказали смерть Гарри Поттера уже… сколько? Раз пять? А он, знаете ли, всё ещё жив и дышит. Неужели, Ваш третий глаз начал сбоить?
 
Кто-то в классе присвистнул. Трелони побледнела и нервно поправила шаль.
 
— Твоя дерзость, милая девочка, тебя не украшает…
 
— А ваши пророчества, профессор, — парировала Гермиона всё с той же улыбкой, — не украшают этот предмет. О, и Ваше замечание о моей личной жизни было крайне бестактным. Более того, я не намерена слушать советы от человека, который все свои вечера проводит в компании пыльного хрустального шара. Кстати, может, Вам с ним сходить на свидание? Вдруг, это судьба?
 
Она с вызовом посмотрела на профессора, закинула учебники в свою сумку и уверенно с высоко поднятой головой покинула аудиторию.
 
В классе повисла тишина. Трелони застыла с открытым ртом, а Драко, вопреки собственной воле, почувствовал, как уголки его губ дёрнулись вверх.
 
Чёрт. Это было забавно.
 
Драко даже не понял, как это произошло, но с того самого урока прорицания он часто ловил себя на том, что разглядывает Грейнджер.
 
Что ж, разве можно  было его судить? В конце концов, он был всего лишь тринадцатилетним парнем, а у Грейнджер было красивое тело и очаровательное личико. И несмотря на то, что она всё ещё оставалась подружкой злополучного Поттера и грязнокровкой маглорождённой, Малфой ничего не мог с собой поделать. Он просто не мог перестать замечать её. По очевидным причинам, он не позволял себе с ней флиртовать, поэтому продолжал цепляться к ней, язвить, провоцировать — и это стало привычкой. Единственным способом взаимодействия, который был ему доступен. Её яростные споры, её возмущённые вздохи, её праведный гнев — всё это стало для него наркотиком, и с каждым разом Драко требовалась доза побольше.
 
А потом случилась та история с проклятым гиппогрифом. Драко опять наговорил гадостей, ожидая, что Грейнджер ответит ему не менее грубо, однако в тот раз он прогадал: она замахнулась и ударила его — звонко, хлёстко, на глазах у изумлённых слизеринцев. Его щека горела, друзья застыли в шоке, а он… он почувствовал, как по телу пробежала странная дрожь. Не гнев. Не унижение. Что-то совсем другое. Возбуждение.
 
После этого он неделями лежал по ночам под пологом своей кровати в мальчишеской спальне Слизерина, уставившись в темноту балдахина, и прокручивал в голове этот момент снова и снова. Звук пощёчины. Её горящий взгляд. То, как она вскинула подбородок, прежде чем развернуться и уйти.

Глава 3 Ситуация сближающая
 
Воскресное утро в Лондоне было обманчиво тихим. За окнами квартиры на верхнем этаже бывшего викторианского особняка в магической части Сохо неспешно плыли редкие облака, а редкие лучи солнца пробивались сквозь тяжелый штормовой заслон, оставляя на паркете длинные золотистые полосы.
 
Драко стоял у панорамного окна в одних брюках, сжимая в пальцах чашку утреннего кофе, и смотрел на город. Лондон. Послевоенный. Тот самый, из которого он сбежал пять лет назад.
 
Он думал, что расстояние лечит. Что новые города, новые лица, новые языки помогут забыть. И иногда это срабатывало, хотя бы на пару дней или недель. А потом он снова ловил себя на мысли, что сравнивает римские закаты с лондонскими, венские кафе — с лондонскими, парижских женщин — с… нет, с одной вполне конкретной женщиной.
 
Гермиона.
 
Он бы так и скитался, наверное, если бы не то предложение. Совместный проект. Работа бок о бок. Когда он прочитал письмо от Каффа, то рассмеялся вслух — прямо посреди цюрихского отеля, напугав горничную.
 
Он согласился, даже не думая. Потому что за пять лет Драко понял одну простую вещь: можно объехать весь мир, но если ты не там, где хочешь быть — то какой вообще тогда во всём этом смысл?
 
Это был не просто шанс вернуться в Лондон. Это был шанс попробовать стать счастливым.
 
Драко всегда был разумным волшебником, поэтому прекрасно осознавал, во что ввязывается. Потому что это не просто «пригласить девушку на свидание». Это Грейнджер. А их прошлое — это сплошной провал, если рассматривать его в качестве основы для создания романтических отношений. Всё началось с травли в школе (не самое лучшее начало для головокружительного романа, верно?): он обзывал её, унижал, насмехался над её происхождением. Он был тем самым мерзавцем, которого в порядочных книгах убивают на середине сюжета, чтобы читатели вздохнули с облегчением.
 
А потом война. И они стояли по разные стороны. Он — с меткой на руке, она — с палочкой наготове и верой в то, что добро победит. Спойлер: она оказалась права.
 
И вот теперь Драко здесь. Стоит в собственной квартире, смотрит на утренний Лондон и понимает, что готов рискнуть всем ради шанса быть с ней.
 
Малфой посмотрел на своё мутное отражение в стекле окна и скривился.
 
— «Мы, мужчины, определяемся сразу и сразу действуем», — произнёс он вслух, пародируя собственный голос с эфирной интонацией. — «Никаких сомнений, никаких колебаний. Уверенность — наше второе имя».
 
И это говорит человек, который ждал десять лет. Десять лет.
Он покачал головой и усмехнулся собственному отражению.
 
Салазар, он был таким идиотом.
 
Но благо, что идиотом, который наконец-то решился.
 
Он поставил чашку на кухонный остров и провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость. Сегодня он почти не спал. Вернее, спал урывками — просыпался, переворачивал подушку, смотрел в тёмный потолок и снова проваливался в беспокойную дрёму, где её лицо всплывало снова и снова.
 
Вчерашний эфир не выходил из головы. Он прокручивал его снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз спотыкался об один и тот же момент — когда она опустила глаза. Когда её дыхание сбилось. Когда он увидел в её взгляде не гнев, а… боль.
 
Драко стиснул челюсть до скрежета зубов. Он чувствовал себя полным кретином.
 
Он слишком далеко зашёл. Он знал это ещё в ту секунду, когда слова сорвались с языка, но азарт — чёртов адреналин спора, этот вкус доминирования, когда она вспыхивает и не может найти ответ — захлестнул его с головой. Ему нравилось чувствовать её сопротивление, нравилось видеть, как её карие глаза загораются огнём, когда он задевает её за живое. Нравилось быть единственным, кто способен выбить её из равновесия.
 
Но вчера он перегнул палку.
 
Он не дурак и не слепой. Он видел, как дрогнули её губы, когда он заговорил об этом рыжом недоумке Уизли. Как она сжалась, будто он ударил её под дых. Как она старательно делала вид, что ничего не произошло, но её пальцы — эти чёртовы пальцы, которые выдавали её всегда — предательски сжимали край стола до побелевших костяшек.
Он причинил ей боль.