— Что на тебя сегодня нашло? — Грейнджер аккуратно заправила выбившуюся прядь волос за ухо и, наконец, подняла взгляд на своего соведущего. — Решил поиграть в романтика? С чего вдруг?
 
Он обернулся — медленно, словно давая себе время подобрать слова. Взгляд серых глаз был спокоен, без обычного вызова.
 
— Грейнджер, ты меня совсем не знаешь, если думаешь, что я говорю это просто так, для красного словца или чтобы произвести на слушателей какое-то особое впечатление. Я сказал это, потому что так думаю.
 
Она моргнула, не находя ответа. Он не улыбался, не насмехался — он просто смотрел на неё, и от этого становилось не по себе.
 
— И что, — она нервно усмехнулась, — хочешь сказать, что школьная любовь может вырасти во что-то серьёзное? Типа…навсегда?
 
Он задержал на ней взгляд. На секунду — всего на секунду — в его лице мелькнуло что-то настоящее. Усталое. Почти беззащитное.
 
— Я на это очень надеюсь, — тихо сказал он.
 
Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов.
Он не стал ждать. Просто развернулся и шагнул к выходу.
 
— Приятного вечера, Грейнджер, — бросил он уже на выходе.
 
Дверь мягко закрылась.
 
Гермиона осталась стоять посреди опустевшей студии, глядя на тёмное дерево двери, за которой он только что скрылся. В студии было тихо — только гул вентиляции и собственное дыхание, которое она только сейчас заметила.
 
Она медленно выдохнула и опустилась на край стола.
 
— Что это было? — прошептала она в пустоту.
 
«Я на это очень надеюсь».
 
Гермиона провела рукой по лицу, пытаясь успокоить путаницу мыслей.
О ком он говорил? О ком он вообще мог говорить?
 
Она перебрала всё, что знала о нём после войны. А знала она, как ни странно, достаточно много — потому что о нём писали. Много. Он был медийной фигурой, одной из тех, кто приковывал внимание читателей «Ежедневного пророка» и «Ведьминского досуга» и прочей бульварной прессы. Журналисты обожали его. Папарацци охотились за ним. Его имя мелькало в светских хрониках с завидной регулярностью.
 
И рядом с ним всегда были женщины.
 
Блондинки, брюнетки, рыжие. Актрисы, певицы, наследницы древних родов. Француженки, итальянки, немки, даже была одна бразильская ведьма, с которой его сняли на яхте где-то у берегов Испании. Ни одна не задерживалась надолго, в лучшем случае - на пару недель. У него была репутация — и она была громкой. Ловелас. Завидный холостяк. Мужчина, который не привязывается.
 
Гермиона всегда читала эти статьи с лёгкой брезгливостью. Ей казалось, что это просто подтверждение того, кем он был всегда: избалованный, самовлюблённый аристократ, который берёт от жизни всё и ничего не даёт взамен.
 
Но сейчас, прокручивая в голове его последнюю фразу — горькую, почти беззащитную, — она вдруг усомнилась в этом.
 
Что, если за всеми этими бесконечными романами скрывалось не легкомыслие, не похоть и не тщеславие, а что-то другое? Что, если это была попытка? Отчаянная, бесконечная попытка заполнить пустоту, забыть кого-то, найти кого-то, кто сможет стереть прошлое?
 
Гермиона замерла от этой мысли. Она была слишком смелой. Слишком интимной. Она не имела права так думать о нём, о человеке, которого она, по сути, не знала.
 
Но она уже не могла остановиться.
 
Малфой ведь прав. Она действительно его не знает.
 
Каждый эфир, каждый разговор за пределами студии открывал в нём что-то новое — то, чего она раньше не замечала или не хотела замечать. Он оставался тем же невыносимым снобом, с той же аристократической надменностью и ядовитым языком, который мог разрезать любую иллюзию в пух и прах одной фразой. Но иногда — в паузах, в случайных взглядах, в том, как его голос менялся, когда он говорил о чём-то важном, — она видела кого-то другого.
 
Кого-то ранимого. Кого-то, кто нёс в себе тайну, тяжёлую, как старая рана, которую он никому не показывал.
 
И это пугало её больше всего.
 
Потому что Гермиона Грейнджер, которая всю жизнь раскладывала всё по полочкам, находила ответы в книгах и не успокаивалась, пока не добиралась до истины, — она вдруг поняла, что в нём есть слои, которые она не видит. И ей отчаянно хотелось заглянуть под каждый.
 
Загадки.