the TXT ϟ Филипп Хорват

Ну и давайте о серьёзном. Последние 20 лет принято считать годами большого русского подъёма – люди понемногу отъелись, набрали жирок и… вспомнили об имперском величии. Впрочем, не будем о политике, давайте о культуре, о русской литературе в частности.

Российские патриоты от литературы (патриоты ли они на самом деле?) в последнее время часто пинают уехавших: типа, не имеете право ничего говорить о России, так как вас здесь уже не стояло. Допустим, но вы сами-то что сделали для культуры, с чем бьёте себя в барабанную грудь? Я про литературу конкретно – за эти годы большого жирка есть хоть одно большое, значимое в общемировом смысле произведение?

Смотрю окрест и никого не вижу. Вижу Романа Сенчина с его «Елтышевыми» – ок, роман любопытный, пробующий описать русского человека в моменте кризиса, но это не большая литература, прозу Сенчина на всемировой рынок не продашь, тут надо понимать нюансы, знакомые только нашему человеку. Сенчин много пишет, плодовитый автор, неровный автор, на что критики указывают, но ничего значимого он со времён «Елтышевых» не написал.

Дальше, вижу Захара Прилепина. Талантливый чёртяка, умеет эквилибрировать словами, этого не отнять. Что есть у него? Со времён «Санькя» только значимая «Обитель» – это, правда, хороший, значимый для русской местечковой литературы роман. Только это роман не о России, не о русской душе, хотя Захар и пытается усердно об этом рассказать. Нет, это текст всего лишь о русском безалаберном интеллигенте, который вечно стоит враскоряку, не зная как лучше себя продать власти, чтобы не очень стыдно перед самим собой было. Я уже писал, что это автобиографический роман, Прилепин душу в нём вывернул, написав о себе. Впрочем, ему уже с тех пор и не стыдно, он за сохранение своего тёплого местечка сейчас о чём угодно напишет, смахивая искреннюю слезу, а ту же «Обитель» всё равно не поставишь на полку рядом с Толстым и Достоевским – жиденько.

Ну, кто там ещё? Давайте, господа патриоты, расскажите о своих достижениях. Что вы сделали за эти двадцать лет в литературе?

Работай, афроамериканец, солнце успеха ещё высоко

Проглядывая список ютуб-каналов, обнаружил у Сергея Милушкина, писателя, старого моего знакомого по литературному самиздату, 134 000 подписчиков на канале (пару месяцев назад их у него было пару тысяч, что ли). Сильно удивившись, пошёл выяснять в чём дело: оказывается, Сергей, в последнее время пилит огромное число shorts – коротеньких по формату видосов, которые по замыслу ютуб-владельцев должны составить конкуренцию тиктоку и инстаграму.

В исполнении Сергея рандомный shorts выглядит как-то так, именно такие штучки словесного пулемёта позволили набрать подписную массу.

Я давно слежу за творческим путём Сергея, знаю, что он пробует набрать читательскую аудиторию самыми разными способами. В частности, на Дзене его фантастические и мистические истории заходили очень даже неплохо, набирая десятки тысяч просмотров и сотни комментариев от реально благодарных читателей. Однако же, то – Яндекс-Дзен, площадка, которая заточена на текст, тут действительно можно раскрутиться именно в качестве популярного в народе автора. Другое дело, что, скорее всего, этим же и придётся ограничиться, никак монетизировать этот успех в конвенционально-писательский не получится – я во всяком случае таких кейсов – раскрутки именно «дзеновских» авторов – не знаю.

С ютубом в качестве писательской раскрутки всё гораздо хуже. Если на Дзене набирается хотя бы читательская ЦА, то есть аудитория, привыкшая к потреблению текста (слово чтение здесь, пожалуй, не подходит), то ютуб аккумулирует в себе массу людей, которые, подозреваю, русский алфавит правильно не смогут проговорить. Это представители поколения, заточенные на чистый визуал. Клиповое мышление, о котором кричали маркетологи лет 20 назад, ещё более раздробилось, и теперь люди готовы воспринимать клипы длиной не более минуты.

Набрать объём подписоты за счёт шортсов сможет любой неленивый человек. Проблема в том, что это пустота. Мрачная, ледяная абсолютнейшая пустота интернета, цифры ради цифр, буквы никнеймов, за которыми ничего нет. Сергей, кстати, сам вполне осознаёт проблемы, связанные с подписчиками, проговаривает их в отдельном длинном видео, но он, конечно же, ошибается, что подписчики в ютубе могут трансформироваться в читателей.

Дело в том, что в маркетинге есть специальное понятие, обозначаемое как «метрики тщеславия». Это как раз про пустоту нерелевантной интернет-аудитории: большие числа подписчиков, сотни лайков выглядят красиво, заставляют трепетать твоё сердце от счастья – вот он успех, ещё чуть-чуть и к дому за тобой подкатит сверкающий белизной «роллс-ройс» и укатит в голубеющую даль беззаботного Бали. Но нет, к сожалению, так оно не работает, если аудитория подписчиков ни разу нерелевантна той твоей деятельности, на которую ты бы хотел обратить внимание.
И получается что? Опять же, если судить по информации от Сергея Милушкина, ты ежедневно тратишь на минутное видео два часа времени ни на что, получая в лучшем случае 2 рубля монетизации. А в выигрыше дядюшка Ютуб, который от ежедневного проката трафика имеет многомиллиардную долларовую прибыль. Рабовладельцы прошлых столетий охренели бы от такой схемы: а что, так можно было?

У Сергея, к слову, есть в тлг хороший канал, посвящённый литературе и литературным новостям, подписывайтесь, рекомендую.

​​С любопытством хладно-стороннего наблюдателя посматриваю на попытки некоторых литературных идеологов из «патриотического» лагеря провозгласить расцвет русской литературы особого пути. Ну, это, в общем-то, не ново – особый путь начинается тогда, когда отечественная литература отряхивается от ошмётков якобы навязанного ей Западом литературного шаблона. Прочь капитализм, даёшь соцреализм, такое вот.

Я прямо вижу этих прекраснодушных людей в их университетских и союзписовских душных кабинетиках, в истерике вцепившихся побелевшими пальцами в дубовые столешницы с наваленной макулатурой – ах, как не хочется терять статус и значимость, да и оклады. Они, конечно же, всё прекрасно чувствуют и понимают, но в попытке отрицания реальности подписывают коллективные письма в поддержку войны, агрессивно банят и трут комментарии с ними несогласных в фейсбучках, выкладывают рецензии на книги прогнивших ещё позавчера графоман-пропагандистов.

Провозглашение новорусского литературного метамодернистского пути (забавненько, что на иврите слово «мета» – מתה – обозначает буквально «мёртвая») – это тоже побег от реальности, от той реальности, в которой за окном хрипит в судорогах пока ещё далёкой войны Россия. В этой реальности схлопываются значимые премии: вчера Георгий Урушадзе заявил, что уходит из организаторов «Большой книги», и это вполне предсказуемо. В этой же реальности госпожа Ямпольская, председательствующая на посту некоего комитета по культуре в так называемой «госдуме» так называемой «РФ», предлагает запретить книги Быкова, Акунина, Глуховского и Парфёнова – почему же сразу не сжигать, что за полумеры? И тут же, расцветающие под радиоактивными государственными лучами литературные псевдопремии уже выжирают из бюджета 25 миллионов рублей (на скриншоте).

Майя Кучерская в посте, посвящённом «Большой книге», правильно пишет, что в настоящей русской литературе, если и случится расцвет, то только в эмиграции и в самиздате – официальные идеологи тонущего Z-острова под названием «РФ» его не заметят вполне сознательно. Я не так уж много читаю сейчас, но характерно, что лучший исторический роман, мной прочитанный в прошлом году, принадлежит перу эмигранта Бориса Клетинича, а лучшие, запомнившиеся рассказы – это рассказы украинца Лёши Палкича. Ещё один довольно сложный, но тоже хороший, объёмный роман «Смерти . нет» написала живущая уже давно в США белорусская писательница Татьяна Замировская.

Всё это можно считать притянутой за уши субъективщиной (оно по факту так), но считаю, что только внутренняя свобода, возможность высказаться прямо, без умолчаний и эзоповского мычанья, способно дать миру что-то по-настоящему большое и важное. В путинской «РФ» сейчас это невозможно, прессинг усиливается и уже, кажется, очевидно, что сожмут в кулак и литературу, выхолостив её в мета-литературу. А где-то послезавтра, в изменившейся России, пришедшей на смену путинской «РФ», к идеологу нынешнего культурного Z-бесия придёт очередной комиссар с холодными синими глазами и пригласит «на подвал» – побеседовать. О литературе, конечно же.

А в качестве затравки отрывок из «Корольков»:

«Что это были за невидимки, откуда они, зачем, никто из них не понимал. Просто дурацкое название прикольного кафе, таившегося от жизни на берегу Гребного канала в Печёрах. Случайно обнаруженное Юриком, оно мгновенно покорило их всех, и неизвестно чем.

Ничего особенного в нём, и правда, не было: так, безыскусно оформленное под романтическое ретропространство с эклектикой самых разных артефактов. Декорированные под насыщенный зелёный бархат стены тут были украшены репродукциями, кривыми сабельками, вычурными светильниками, чучельными звериными головами и прочим. В интерьер «Невидимок» тоже всего отовсюду было натаскано всякого — книжные полки с советскими фолиантами мировой классики и собранием сочинением Ленина, фортепиано, за которое в четверговые и субботние вечера присаживался афроамериканец Пьер, разбросанные по залам диваны канареечного цвета с миниатюрными торшерами...

Между прочим, один из таких диванов с двумя креслами по бокам стола прочно за собой застолбили корольки. Спрятанное от посторонних взглядов под портьерами в дальней зале кресло грустно выглядывало через большое панорамное окно на заводь канала и дальше — в сторону неровной островной зелени Печёрских Песков. Здесь-то корольки и зависали, бывало, просиживая за разговорами с полудня до позднего вечера, день за днём раскисая бездельем. При этом всерьёз пили редко, в основном ограничиваясь чем-то лёгким или же вообще прихлёбывая кофе под сигареты.

Разумеется, именно здесь они спустя десять лет и назначили друг другу рандеву. Как-то так получилось, что, сговорившись на три часа дня, появились на любимом диванчике все практически одновременно, только Олик опоздала минут на десять.

На удивление никто особого напряжения не испытывал, хотя, казалось бы, — давно ведь уже чужие люди, каждый со своей отнюдь не лёгкой ношей жизни и отдельной судьбой. Конечно, внешне корольки изменились: кто-то слегка посмурнел, например, Саня, а кто-то и заметно расцвёл, — это, понятное дело, Олик.

Разговор вначале крутился вокруг банальнейших тем, с приглядом к тому, кто из себя что и где представляет. Но эти беседы быстро смялись, расползлись деталями чего-то более общего, неважного (а, может, этим и важного по-настоящему). Время летело в переплетении сумбурных фразочек, словечек, которые оборачивались только им понятными шутками, подколами и смешками — совершенно безобидными и дружескими.

— Я одного понять не могу, — сказала Юла, хитро перебегая светло-карим взглядом по лицам собравшихся, — Юрка, ты что, ради нашей встречи перемахнул в Нижний из Владика своего?

Степенный, солидно раскабаневший и бородатый Юрка смущённо захмыкал:

— Гм… Да нет, конечно же… Хммм, то есть да, ради вас, корольки мои ненаглядные, но, вообще-то, у меня мама умерла на прошлой неделе. Вот… хмм… прилетел брату помочь с похоронами. Да и это… Нижний — ван лав мой навсегда.

Похоронная тема, однако, разговора за столом не сковала неловкостью, хотя Лиз, Саня и Олег тут же сбивчиво засоболезновали.

— А помнишь, Юрка, ты ж хотел вообще за границу свалить, — сказала Юла. — В Германию, да? Как ты там говорил, «русише швайн либт кайне орднунг»?
— Да ну, какой там «русише швайн»… Я уж немецкий забыл-то. Да и нечего там делать, меня вполне русский орднунг сейчас устраивает.

— Вот, это прравильно, — знакомо грассируя западающей «р» сказал Саня, — чего там делать, в этой Дойче? Ррроссию, Рррусь, нашу-матушку, любить и уважать надо, это же в сэррдце записано».

Нагоняют приветы из довоенного времени – на это неделе узнал, что мой рассказ «Корольки» опубликован во 2-м номере литературного журнала «Нижний Новгород». Я отправлял его главному редактору, Олегу Рябову, ещё, кажется, до Нового года, и только сейчас узнал, что текст принят, обогрет и выпущен в свет – спасибо Олегу за интерес.

Рассказ простенький, про любоффь нескольких не очень уже молодых людей, любовь, в которую решила поиграть скучающая судьба. Действие рассказа происходит в Нижнем Новгороде, городе, в котором мне пришлось как-то пожить аж целую неделю, очень клёвом и интересном, удивительно сочетающем в себе и исконно русское, и чугунно советское. Частичка тех впечатлений есть и в рассказе.

«Корольки» можно почитать на самом сайте сайте журнала, либо скачав номер журнала целиком в прикреплённой пдф-ке (там много хороших текстов от известных современных писателей, поэтов, публицистов).

В выжженной под солнцем далёкой (но близкой) войны литературной пустыне постепенно истлевают те немногие крупные российские литпремии, которые до недавнего времени хоть как-то ещё функционировали. Исчез с фейсбук-горизонтов Виталий Пуханов, так и не объявив весенней «Поэзии», Владимир Панкратов поставил не очень жирную точку с запятой возле премии «ФИКШН35», и примерно такая же точка с запятой образовалась теперь около «Нацбеста» – шорт-листы премий как бы обозначены, но так и зависли в безвоздушном пространстве. Война, война, что теперь с этим литературным добром делать…

Война, конечно, обессмыслила культурное поле. Я читал в последний месяц очень много правильных, пламенных постов, расставляющих верно акценты, но что толку? Слова стираются, ветшают, а вместе с ними исчезает и все те смыслы, которые казались важными до 24 февраля. Это поэтому ведь литературные премии скукоживаются – что могут значить все красивые и правильные слова в стране, которая окончательно шагнула в пропасть и небытие? Ничего, пустота, теперь только бесконечное многоточие в судорожных попытках оживить труп литературы…

Очень забавно, кстати, смотрится суета людей вроде Олега Демидова, этого жизнерадостного подприлепинского пузыря, ментально напивающегося кровью русских солдат и убиваемых ими украинцев. Это ведь он один из подписантов позорного письма в поддержку войны, это он недавно публикнул в «МК» стишки такого плана:

«Сегодня мы идём катком —
идём уверенно и строго —
и хруст костей и позвонков,
и чьи-то трупы вдоль дороги,
и во дворах торчат кресты
(хоронят тут же в дикой спешке)».

Военная, так сказать, поэза. Я прямо представляю, как кровавый пузырь, томно закатывая глазки, покачивается в хуторской кресле-качалке и, овеваемый внутри себя мнимыми крылами Симонова и Эренбурга, сладострастно хрустит костями и позвонками.

У Демидова в одном из последних постов вообще намечается возрождение литературы. На хоругвях имена унылого пересказчика глупых анекдотов Рябова, косноязычные Чухлебова и Кубрин, ну и, наверняка, ещё кое-кто затесался в лукошке лелеемой мертвечины. Этих авторов запросто можно пропихнуть на литературное кладбище, сорнякам тут самое раздолье сейчас. И я уверен, что эти успеют ещё накуражится до того момента, как всё схлопнется окончательно… Похрустят напоследок, так сказать, трупами вдоль дороги.

​​О том, как нынче всё печально на книгоиздательском рынке, даёт, наверное, понять вот это объявление, обнаруженное на HH. То есть, как я понимаю, “ЭКСМО” заказывает написание нонфик-книг через некую контору по подбору персонала Accent Consulting. Которая, в свою очередь, заказывает рерайт из интернетика у гострайтеров примерно по цене в 50 рублей/1000 знаков.

На всякий случай: 50 руб./1000 символов — это нижние пределы биржевых расценок на копирайтинг ДЕСЯТИЛЕТНЕЙ давности, да и то, уже тогда эти расценки считались чем-то фуфуфушным среди адекватно оценивающих свой писательский труд людей. Я на бирже Etxt ровно десять лет назад и начинал примерно с такого прайса, писал в качестве подработки некоторое время тексты за пийсятрублейкило только потому, что тогда вообще не ориентировался на рынке, да и был зелёным новичком в теме.

Алло, господа из “ЭКСМО”, у вас там как, всё ок? Нигде не жмёт и не пИчёт делать бизнес на кровавом поту рабов за копейки? Интересно было бы посмотреть на книжки, выпеченные таким образом — под какими именами изданы? По какой цене продаются?

К слову, знаю ещё одну контору, которая заказывает книги для своих клиентов среди интернет-фрилансеров — ну так там хотя бы расценки побольше. 6500 рублей за авторский лист — тоже копейки, конечно, но там хотя бы редакторы сами контент-план прорабатывают, да и текстовую основу, с которой нужно работать, предоставляют.

Писать что-то художественное, заниматься литературой и критикой в последние две недели крайне сложно. В соцсетях всё забито темой войны, болью за стремительную фашизацию и закупоривание России, и это самое главное, к чему, видимо, людям, сопричастным русской культуре, придётся так или иначе возвращаться в ближайшие годы.

Тем не менее сегодня журнал “Новый мир” подвёл итоги литературного конкурса, посвящённого 140-летию Корнея Чуковского. Среди эссе-победителей, которые будут напечатаны в ближайшем номере, есть и моё — “Судьба “военного” Айболита”.

Целиком эссе можно прочитать на странице конкурса, а для затравки отрывок из текста:

“…Наверное, с этим миром происходит что-то не то, раз дети жгут книги, в том числе и те бесконечно драгоценные, родные ему, вдохновлявшие Корнея Ивановича Чуковского на написание собственных детских книг.

А случилось это в июле 1943 года. Приехавший на свою дачу в Переделкине Чуковский обнаружил в доме неимоверный хаос. В особенности неприятно поразило полнейшее разграбление библиотеки: снова, как и двадцать лет назад в Куоккале, под ногами утрамбованный солдатскими сапогами книжный наст — печальное свидетельство того, что война обесценивает вечное, то есть прежде всего искусство.

Дальше, впрочем, ещё хуже. Вышедший на прогулку к лесу Корней Иванович замечает в чаще отблески костра. И, подступив к его свету, обнаруживает ватагу детей, которые тут же разбегаются, оставив груды книг и журналов — эти тоже из библиотеки писателя. И как тут не загрустить Чуковскому, ведь растопкой служат редкие английские книги XVII века, в том числе издания Стерна и Свифта, любимая американская детская “Think of it” и журнальные номера “Детской литературы”.

Я, наверное, слишком циничен и прагматичен, давно уже не верю в силу никаких виртуальных обращений, петиций к власти (потому что власти на все виртуальные бумажульки давно откровенно положить), но всё же считаю нужным хотя бы открыто обозначить позицию — я против войны, развязанной конкретно Путиным против Украины, эта война не просто подлая и жестокая по отношению к украинцам, она вредительская по отношению прежде всего к России. По сути, то что делает Путин — это военное преступление, преступление против России..

Поэтому считаю нужным подписать следующее письмо писателей против войны в Украине. Никого не призываю сделать то же самое, это просто проявление моей позиции — https://docs.google.com/forms/d/1hUTlhsHUqK1wOisgWKqwbkMLu1U61x90Zb2qonvCXi0/edit?usp=sharing&fbclid=IwAR3FENUTOSgCSOT7d9kO1wxD6Tw7820IqrHXNCUiAry1IX9mm2JPsm8TLYM

#Нет_войне

Сионисты против русской критики

Более ста лет назад в общественно-публицистической прессе уже хоронили литературную критику и довольно активно. Один из авторов ежедневной газеты “Одесские новости” писал так:

“... Во дни оны человек, читая роман, то и дело невольно задумывался над тем, что ему приводили на мысль изложенные в романе факты.

Теперь этого нет. Я утверждаю, что никто из интеллигенции теперь абсолютно не в состоянии предаться мышлению по поводу прочтённого романа или прослушанной драмы.

Самое большое, если он знает со слов критиков, что чтение должно наводить на мысли, — самое большое — это если он будет в некоторых местах нарочито шептать себе: “Это место наводит меня на такую-то идею. Ах, какая верная идея”.
Поэтому критическая статья, помогавшая мыслить по поводу беллетристики, — никому и ни на что не нужна теперь, когда по поводу беллетристики мыслить уже фактически и естественно невозможно. Оттого критика беллетристических произведений теперь не нужна.

И оттого на том поприще, где некогда работали художники — Белинский, Добролюбов, Писарев, — теперь подвизаются — Господи Боже ты мой — гг. Скабичевский и Буренин”.

Далее автор пишет о вреде литературной критики. Подводит к этой мысли с патетикой, мысленно горя взором и приложив пылающую руку к груди:

“...Вот что инстинктивно поняла уже русская изящная литература. В ней возникла школа “настроения”, на одном полюсе которой Чехов, рисуя действительность, вызывает у нас тоску по иной жизни — а на другом полюсе Горький своей яркой раскрашенной ложью об иных людях тоже заставляет нас желать, чтобы эта ложь стала действительностью. Чтобы мы из сереньких и дряблых стали яркими и сильными.
<...>
Критики же точно хотят помешать этому возрождению. К Чехову и Горькому они пристёгивают, по старому шаблону, то же мудрствование, которое сделало из нас куцых гамлетиков и от которого нам надо спастись в литературу наития и импульса.
<...>
Дела критики непоправимы. Если бы критики вдруг пожелалиреформировать себя на новый лад и вместо того, чтобы по-прежнему разъяснять идею произведения, принялись бы разъяснять его настроение — они навредили бы ещё больше, потому что настроение от анализа вянет и улетает.

В своё время критика сделала великое дело. Теперь, во имя своего достоинства, она должна замолчать — до тех пор, пока не настанут лучшие времена”.

Судя по всему, лучшие времена не настали ни для литературы, ни для критики до сих пор — так и живём.

Однако же пора прираскрыть имя автора старинной статьи (и нет, это не предок критика Сергея Морозова). Имя автора — Владимир Жаботинский, это тот самый Жаботинский, который в будущем возглавит движение правого движения сионистов.

Честно говоря, не очень понимаю океана восторженных хороводов вокруг текста Оксаны Васякиной “Рана” (назвать его романом рука не поднимается).

Довольно посредственный с художественно-языковой точки зрения, он не открывает и каких-то идейных глубин. Автофикшн говорите? Ну, наверное, если под ним понимаем исключительно авторское самолюбование в зеркале, отражение в котором тщательно расколупывает модную нынче в литературно-либеральной среде травму.
Травма у Васякиной возникла из-за переживаний по поводу смерти матери от онкологии, но в эти переживания нисколько не верится — они картонны и безыскусны. Поэтому пританцовывает перед зеркалом Васякина с урной, в которой покоится прах мамы, но ладно бы просто пританцовывала, так она ещё и распевает песни о несчастной доле ЛГБТ-активизма в России. Ничего против ЛГБТ не имею, я сам достаточно либеральный человек, и проблему неадекватного отношения к геям и лесбиянкам в России ничуть не обесцениваю. Однако речь же не об этом, просто есть предел безвкусицы, чисто эстетически, ну правда.

Попахивающий некрофилией цинизм оставшейся с “НОСом” (имею в виду, что “Рана” получила основную награду литературной премии “Новая Словесность”) Васякиной особенно подчёркивает тот факт, что в скором времени, оказывается, выходит её новая книга “Степь”. Где она поведает историю умершего от СПИДа отца, попутно, “мощно рефлексируя о маскулинности в России” (это чуть видоизменённая цитата с сайта Esquire, не моё, если что, там же можно насладиться и дышащим степным духом отрывком из готовящегося романа).

Мою рецензию на “Рану” на днях опубликовал портал Fitzroy, а на закуску небольшая цитата:

“Особой утончённости эксгибиционистская натура автофикшна достигает в прозе тех авторов, которым сказать по сути избранной темы почти нечего — так появляются книги вроде “Раны” Оксаны Васякиной. По форме безмерно важная, реально болезненная, глубоко травмирующая тема смерти родственника сюжетно отрефлексирована тут в виде травелога лирической героини с прахом матери на родину. Но этого авторке показалось мало, и густоты ради текст наводнён неуклюже-вялой рефлексией обо всём на свете: в ход идут отрывочные воспоминаниями об ушедшей матери, описания похорон, размышления о женской природе, пересказ собственного сексуального пути и т. д. — всё это под соусом подчас отвратительной в деталях физиологии (неизбывный “гиперреалистический” шок-контент — это, разумеется, дань шаблону о грязно-неумытой действительности “проклятой рашшки”)”.

Вы, наверное, думаете, что читать роман Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану» сложно и запарно? Возможно, вы думаете, что прочитать роман Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану» – это не поле (ирландское) перейти? И не очень-то верите тем суперпоцыкам, которые, сидя в падике на кортах, распальцовывают, что прочитали роман десять раз подряд (уложившись в рекорд всей книги за час, а потом ещё за час задом наперёд, а потом за полчаса по диагонали, выписывая в молескин особо ценные цитаты)?

Правильно, в общем-то, думаете. Потому что это явно чтение не для всех. Вот московский аниме-физик и рэпер Андрей Рене всё сделал за вас (и за нас), презентовав недавно актуальнейший перевод Finnegans Wake (в его варианте книга модно обозначена «На помине Финнеганов»). И на свет появился объёмный такой пухлячок текста с подробнейшими комментариями на русском.

Который вы тоже, конечно же, читать не будете. Однако, если вдруг захотите всё же понять, что к чему да почему там у Джойса, то настоятельно рекомендую лонгрид от Андрея Петрова, этого ненасытно-въедливого любителя серьёзного чтения. В этом лонгриде всего-то каких-то 66 000 символов, зато всё разложено по икеевским полочкам и со скриншотами, читаешь, смакуешь и прямо-таки напитываешься утончённым вкусом великого модернизма.

Есть что-то болезненно-печальное в том, как некоторые слегка причастившиеся литературному процессу деятели вытаскивают из пыльных чуланов скриншоты текстов людей, печатающихся за деньги в сомнительных сборниках сомнительных «издательств», и начинают над этими текстами гоготать. В духе: «Во графомания-то, а! Полез бездарь со своей пятихаткой за печатный лист в литературу! А эти строчки видели, это же такой трешовый кринж, вы только поглядите».

Очень напоминает ситуацию, когда условно здоровый человек начинает изгаляться над условным инвалидом-колясочником: «Вот лох, ходить не умеет, посмотрите-ка на него! Ещё и деньги платит сиделкам, чтобы те помогали ему». Тут фишка-то в том, что сам условно здоровый человек здоров-то условно, ведь и его вирши, на самом деле, звёзд с неба не хватают, да и сидит он всего лишь в седьмом ряду зрительного зала, жадно наблюдая в бинокль, что происходит на основной сцене литпроцесса. Но жесткая токсичность жрёт изнутри, а излить её можно на тех, кто заведомо ответить не в состоянии.

Ведь кто такие все эти «поэты» и «прозаики», отдающие кровные за право опубликоваться в никому не нужном, идущем мгновенно после печати в корзину забвения, сборнике? Как правило, это тихие, безобидные пенсионерки, не знающие чем занять себя в полусумраке домохозяйной жизни. Для них написание примитивной стихотворной ерунды – что-то вроде хобби, и, если кто-то обратит внимание на эту ерунду (пускай за деньги), – это уже счастье. Они выложат потом эти стихи в свои ВК-аккаунты и «Одноклассники», где их полайкают дети-внуки, а экземпляры сборников раздарят соседкам по подъезду – так и чем плохо, всё жизнь.

Фишка же в том, что как показывают мои наблюдения, эти пенсионерки не бегают по аккаунтам Пуханова и Левенталя с агрессивными претензиями, мол, почему меня никто не номинировал на премию. В отличие от людей из зрительного зала, прикрывающих свою злобу фальшивыми отмазками о жалости к деревьям, которые пойдут на изготовление макулатуры.

Бумаги на всех хватит, господа со светлыми поэтическими лицами, а вот места в литературном каноне строго ограничены, и по фальшивым билетам из зрительного зала туда никого не пропустят.

​​В последнее время мало пишу на этом канале про копирайтинг, хотя по-прежнему, конечно же, активно фрилансю и веду проекты самых разных клиентов. Даже портфолио, наконец-то, оформил на отдельной страничке-визитке, где собрал самые сливки из своих кейсов – там прямо ууух, вкуснота.

Но сейчас я не про портфолио. Собственно, чтобы мозги не ржавели и не застаивались периодически ищу и открываю для себя новые, интересные каналы коллег-копирайтеров, маркетологов и крутых специалистов. И недавно наткнулся на телеграм-рупор маркетингового агентства JDI-studio (зацените, кстати, в картинке ниже креативный подход на подложке сайта студии=))

Фишка, собственно, в чём? Многие специалисты пишут о копирайтинге как-то многословно, с ненужным пафосом, через абзац хвастаются кейсами работ с Романом Аркадьевичем Абрамовичем и Илоном Маском. И в результате ты вроде прочитал интереснй пост, а не запомнил о чём он совершенно. Поэтому канал JDI-studio привлёк внимание прежде всего подачей: всё коротко, чётенько и по делу. То есть, даже читая о чём-то тебе вроде известном, открываешь какие-то любопытные нюансы.

Ну вот, к примеру, пост в два абзаца о том, какие ключевые моменты нужно прорабатывать при составлении Tone of voice. Оно вроде всё известно и понятно, но как бывает: открываешь какой-нибудь клиентский аккаунт, примеряясь к стилистике и формату ведения, да так и забываешь, что говорить нужно прежде всего по-человечески. А как по-человечески говорить от имени бренда, если не знаешь о нём ничего? Значит, начинать нужно с изучения бренда… В общем, одно звено подтягивает за собой другое, и в посте обо всём этом рассказано коротко и по делу.

Или вот такой пост, даже не пост, а развёрнутая формула создания текста акции для карточки товара. С карточками я не работал тысячу лет уже как, но информацию для себя освежил, на всякий случай, пусть лежит в голове готовая рабочая схема.

Полезной годноты и лайфхаков для копирайтеров, редакторов и маркетологов, на самом деле, в JDI-studio дофигище. Посему очень рекомендую подписываться активно пишущим коллегам (которых у меня тут, в подписчиках, немало, уж я-то знаю-вижу вас+)), да и всем, кто интересуется текстами, сторителлингом, маркетингом и прочей вкуснотой из вселенной контента.

И снова влез под постом Евгения Капьёва, гендиректора «Эксмо», в очередной бессмысленный флуд о том, что такое сегодня есть современная русская интеллектуальная проза.

Она за редким благословенным исключением есть мертвечина, думаю, это понятно любому здравомысялщему и наблюдающему за литпроцессом человеку. Огрызок традиции зловонно-трешового как бы «реализма» из 80-90-х, где русскоговорящие гориллы in Russian selo пьют водку вёдрами, бахаются хмурым в зассаном туалете (хелоу, Влад!), блюют друг другу в ботинки и в вазы с цветами, а потом, смачно гогоча, бегут сношаться всем миром, распевая «Ой чёрный ворон…».

Современная русская боллитра – это огромный кусок шаблона, застрявший в головах тех пожилых людей, которые отвечают за литпроцесс. Поскольку с их благословения конвейер мертвечины работает бесперебойно, и к станку становятся новые, молодые кадры, которые заученными движениями плохо слушающихся рук продолжают воспроизводить нечитаемую нудьгу, подпуская, однако, новомодные, подсмотренные на Западе тренды – травма, автофикшн-трансгресс, выйди из шкафа – соверши каминг-аут, то в ближайшие 10-15 лет ничего в этой боллитре не изменится.

Огромная заслуга той же «Редакции Елены Шубиной» в том, что она своими книгами пытается всё же разбавить общую тошноту. Да, пускай нарядно-маскарадным паровозом на Самарканд, пускай иронично угнездившемся в позе лотоса на острове Водолазкиным, тем же Прилепиным с деревянной донецко-луганской сабелькой пускай, но это хоть что-то. Это та самая попытка скрещивания ежа с ужом, которая при оптимальных условиях могла бы дать хорошую (без треша и чёрной хтони), крепкую и цепляющую массового читателя интеллектуальную прозу.

Оптимальные условия же могли бы возникнуть в случае, если бы условных «РЕШ» по всей территории России было бы хотя б штук десять. С приблизительно схожим позиционированием, с действительно грамотным маркетингом, с хорошими тиражами для топовых авторов. Здоровая конкуренция бы оздоровила современную русскую литературу, подействовала прямо целительно, оживила бы и пациента, и критику, и премиальную карусель, да и глядишь – на Западе навели бы резкости окуляров в нашу сторону всерьёз, а не по остаточному принципу.

Беда только в том, что пока литпроцессом рулят люди, возросшие при СССР, никакой конкуренции даже в этой сфере не видать.

У современных авторов исторических романов, подаваемых через фильтр микроистории, это не так. Отделять себя от толщи текста нынче не нужно, но толкать читателя под руку время от времени, проговариваться как бы невзначай, что волнует лично тебя, можно впроброс, как будто между делом – через афоризмы, коротенькие мировоззренческие синопсисы, вставки курьёзных новелл (что обязательно курьёзных – тоже важно). И очень этому способствует псевдодокументальная форма подачи истории, личной, микроисторической, и общей. Нарочитая псевдодокументальность – ещё одна характерная черта современного исторического романа, очень удобная для писателей. Удобная, конечно, не в плане работы над текстом, об этом речи не идёт, ведь по-прежнему ради сохранения художественной реалистической условности нужно сидеть в архивах, читать специальную литературу, что-то постоянно гуглить и консультироваться со специалистами.

К слову, эта псевдодокументальность тоже очень разная что в «Филэллине», что в «Моём частном бессмертии». У Клетинича она в большей степени фрагментарна, дана намётками – в отрывках дневников персонажей, появляющихся тут и там. Но в то же время сам язык, сам нарратив «Моего частного бессмертия» псевдодокументален, потому что этакий импрессионизм только и возможен при написании современного исторического романа через микроисторию. Тут импрессионистский язык сам по себе тащит читателя через сюжет к финалу, и уже можно даже не прикрываться фиговыми листочками как бы документов – это ни к чему.

Псевдодокументальность «Филэллина» более классична по форме – роман целиком и полностью построен на дневниковых заметках, письмах, очерковых воспоминаниях персонажей. В этом видится то ли невозможность для Юзефовича как историка, то ли сознательное нежелание совсем уж отрываться от корней классического исторического повествования. И это тоже вариант для микроисторического нарратива, но вариант, имхо, ограничивающий экспериментальное, творчески образующее начало.

Пару мыслей о современном историческом романе (на основе романов «Филэллин» Леонида Юзефовича и «Моё частное бессмертие» Бориса Клетинича).

Современный исторический роман заметно отличается от классического исторического. Если в прошлом писатели плотными густыми мазками со скрупулёзной точностью пробовали воссоздать эпоху, то сегодня, кажется, авторам достаточно лёгких импрессионистских прикосновений, лишь намечающих общие контуры прошлого, но не пытающихся отобразить её в органической и строго реалистической целостности.

Об этом подумал, прочитав «Филэллина» Леонида Юзефовича и потихоньку подтачивая «Моё личное бессмертие» Бориса Клетинича.

Формально оба романа исторические, но это лишь внешняя, если так можно выразиться, упаковка, обёртка для вкусной конфеты, которая сама по себе не исторична в академическом смысле. Не исторична потому, что авторов интересует, на самом деле, не глобальная история, не сама эпоха – то, что выпукло просвечивает, к примеру, в монументальнейших «Войне и мире» Льва нашего Николаевича или же в «Петре I» не менее нашего Алексея Николаевича, а история маленького человека, его микроистория на фоне огромного полотна прошлого.

В исторической науке термин «микроистория» появляется в трудах итальянских специалистов 70-х годов прошлого века – Джованни Леви и Карло Гинзбурга. Наследуя традиции популярной в своё время «школы анналов», они занимались изучением частной, повседневной жизни людей, высвечивая через неё что-то общее, большое. Литература, и уж русская литература тем более, эту постмодернистскую, по сути, методологию переняла не сразу. Сейчас, кажется, что вообще-то и не могла не перенять. И дело не только в постмодерне, парадигма которого нас до сих пор накрывает (хотя кое-кто и считает, что это накрывающая литераторов крышка гроба=)). Просто всё, начиная ещё с середины 19 века, идёт от крупного, общего, тотального к микро – прежде всего к самому человеку, к его личной истории, которая постепенно заслоняет всеобщую. Это ни хорошо, ни плохо, это такая тенденция, и почему бы и нет.

Личные истории совершенно разных людей у Юзефовича и Клетинича различны не только потому, что это истории разных людей разных эпох (это очевидно само по себе). Вырисованные герои и персонажи различны в методологической подаче, образной обрисовке даже в рамках одной книги. У Юзефовича выделяются два главных героя – Александр I (крупная историческая личность, как ни крути) и Григорий Мосцепанов (а такой тоже жил, насколько я понимаю, только судьбу ему Леонид Абрамович нарисовал несколько иную, отличную от судьбы прототипа), а также хоровод других, менее значимых (хотя и это не факт) персонажей. У Клетинича просто импрессионистский танец равнозначных персонажей, из которых постепенно в качестве героя (насколько могу судить, книгу же я пока не дочитал) проявляется Виктор Пешков – своего альтер-эго автора.

И вот это заметное в книгах проявление авторского альтер-эго, – кажется, ещё одна интересная типическая черта микроистории в худлите. Оно, конечно, никакая книга вообще похвастаться полным отсутствием крылатой, накрывающей тени автора не может. Просто раньше в той же почтенной русской классике исторических романов писатели пытались замаскировать своё указующее, манипулятивное перо, а если уж совсем рвалось наружу, то старались как бы отделять собственные мыслеформы от основной глыбы произведения (самый яркий пример, конечно же, это толстовский эпилог «Войны и мира», в котором он прямым текстом объясняет своё видение войн, их возникновения и т. д.).

Французский писатель и критик-литературовед Серж Дубровский, человек, который ввёл в литературу понятие автофикшна, писал в романе «Любовь к себе» (это дословно – «Un amour de soi») так:

«Я пишу автофикшн. Мой взгляд спускается к пупку, я застываю в самом себе. Здесь я пытаюсь нащупать свою квинтэссенцию».

Ближе к концу романа «Рана» его авторка, Оксана Васякина, посвящает целую страницу своему пупку. Чисто физиологически описание этого неприятно, особенно в том месте, где она пишет о сохранившемся в пупке кусочке пуповины, которая напоминает «маленький сухарик» (оцените «изящество» сравнения=)). Там Васякиной в пупок с фонариком ещё заглядывает её подруга, проверяя «не делся ли он куда-нибудь» (оцените изящество языково-повествовательных средств, это цитата=)).

Оксана Васякина проходит в современном отечественном литературоведении по ведомству не только принципиального феминизма и стойкого охранительства принципов ЛГБТ, но и по разряду автофикшна. «Рана» – это целиком и полностью эксгибиционистский роман, в котором тема смерти матери (кникссен в сторону модной нынче травме) выступает у Васякиной лишь предлогом для того, чтобы покрасовать в зеркале имени себя. Ну да, понятно, «Любовь к себе» – это же квинтэссенция автофикшна как сладострастной любви к самому себе по Сержу Дубровскому.

Однако же, вот эта вот сцена с пупком у Васякиной – это отсылка к роману Сержу, вольное цитирование, или всё же просто подсознательное заострение на том, что действительно важно человеку? И я уж тут не буду даже подмигивать в сторону известного русского выражения «пуп земли», а то совсем по Фрейду выйдет…

Специально прозёванный гений Лескова

«Если родишься в России и сунешься на писательское поприще с честными желаниями, - проси мать слепить тебя из гранита и чугуна», – эти слова Евгения Благосветлова, журналиста и публициста XIX века, редактора журналов «Русское слово и дело», я взял в качестве эпиграфа к своему эссе о Н. С. Лескове. Эссе – довольно объёмное, свыше одного авторского листа – было опубликовано в 5-м номере прошлогодней «Авроры».

Майя Кучерская написала в прошлом году целую книжку о «прозёванном гении» Лескова (забавно, что на это название книги ополчились у нас некоторые доморощенные «критики» из пятого угла, не опознав поначалу в нём отсылку к стихотворению Игоря Северянина, но быстро поправились=)) – это хорошая, обстоятельная книжка, которая в целом воссоздаёт объёмный портрет Лескова, человека по-настоящему неординарного и интересного.

Я же в эссе подробнейше останавливаюсь на нескольких биографических деталях: на статье Лескова в журнале «Северная пчела», посвящённой майским пожарам 1862 года, которая навлекла на него бурю негодования со стороны журналистов-публицистов как прогрессивно-демократического толка, так и консервативного – статья заставила даже нахмурить брови императора Александра II. Ну и затем в эссе я подробно описывая последовавшую вслед за публикацией статьи эмигрантскую «ссылку» Лескова – в Париж, подальше с глаз долой от всевидящего интеллигентского ока. Формально эссе посвящено написанной в Париже Лесковской статье «Русское общество в Париже» – оно блестящее по форме, с наблюдениями, актуальнейшими и по сей день. Вот, к примеру, такие наблюдения за русскими слугами-простолюдинами, насмотревшимися парижской жизни:

«Вы услышите, что этот русский простолюдин, говоря языком прессы, — западник, или, говоря простым и ясным человеческим языком, он человек, свободный от всякого одностороннего затеса, от всяких теорий и утопий. Русский простолюдин внимательно всматривается в положение своего брата иностранного простолюдина за границей, соображает это положение со своим положением, делает сравнительные выводы и сопоставления, в которых его домашнее положение в России вдруг открывается ему во всей своей скудости и безобразии. Он смотрит, как сравнительно хорошо жить работнику в Париже, сколь его парижская нищета богаче московского довольства нашего слуги, и симпатии его всегда высказываются в пользу иностранного положения. Он не изменяет своей любви к отчизне, восхваляя чужое, а ему просто нравится то, что лучше, что справедливее. Он не гонится за идеальною справедливостью и за идеальным осчастливлением всего человеческого рода огулом, за один прием, потому что он не теоретик, ни «Современника», ни «Русского слова» не читал; но он желает только того, что считает возможным, а возможным считает, чтобы ему жилось, например, не хуже меньше его работающего и лучше его устроенного человека парижского или берлинского».

По факту я в своём эссе через статью Лескова показываю, что не так уж сильно русские изменились за последние полтораста лет – вполне ведь узнаваемый и грустный портрет рисуется в «Русском обществе…» (особенно на контрасте с поляками и чехами – у Лескова и эта междунациональная тема довольно подробно затронута).

Вернусь, однако ж, к эпиграфу Благосветлова. Он как нельзя лучше подчёркивает кейс Николая Семёновича Лескова, человека, выразившегося неосторожно лишь в одной статье на старте карьеры, и этой статьёй перечеркнувшего всю свою писательскую карьеру. После той злополучной статьи о пожарах в Петербурге, Лескова и журналисты, и публицисты, и редакторы большинства толстых журналов буквально игнорили – такой себе общий творческий канселлинг. Этот творческий канселлинг по отношению ко всем видным, ярким, неординарным людям, не желающим вписываться ни в одну тусовочку, подсвечивает, увы, ещё одну черту уже определённо писательского сообщества, сохраняющего верность традициям ровно по наш день.

​​Наверное, надо что-нибудь написать о мелочи подхватываемых временами неважных наблюдений в кино или литературе, потому что, если и есть что-то интересное в жизни, так это способность зреть в водопадах контентного хлама всякую греющую сердце ерунду.

1. В фильме Кирилла Серебренникова «Петровы в гриппе» в сцене убийства Нурлынисой Петровой рандомного рабочего на стене дворового здания (электроодстанции?) написано граффитистом слово «Плевать». Что перекликается со словом «Плевать», сказанным персонажем другого фильма Серебренникова («Изображая жертву») перед убийством на встрече одноклассников.

2. В повести Кирилла Рябова «Никто не вернётся» главный герой встречает бомжа у магазина «Белорусские продукты» (бомж в тексте запускает всю сюжетную свистопляску подобно тому, как рука шофёра запускала рычаг автомобильного кикстартера лет сто назад). Припомнив одиозное фото времён оппозиционных протестов, где менты кучкуются на фоне вывески точно такого же магазина, я с грустью вспомнил о бомже из Беларуси, с которым коротко довелось пообщаться этим летом в сквере ТЮЗа на Пионерской площади в Питере.

Бомж, довольно молодой ещё мужик лет тридцати, представился Максом и попросил оставить ему немного пива, которое я употреблял из банки за чтением книжки набоковских лекций о литературе (под пиво, кстати, очень неплохо Набоков заходит под лучами ласкового северного солнышка). Между делом Макс рассказал, что асоциальный образ жизни он выбрал от безысходности – просто-напросто сбежал от террора лукашенковского режима. Работать в России, правда, временно не может, поскольку сломал ногу (её он действительно подволакивал), но совсем скоро знакомый дальнего родственника его тёщи пристроит его на одну из шабашек, и уж тогдааааа!!!!

Почему-то с грустью вспомнился именно этот «белорусский продукт» в России, тогда как у меня в фейсбучных френдах есть интеллигентные, хорошо образованные люди, работающие в Беларуси университетсткими преподавателями. Точнее работавшими, ведь сейчас они тоже сознательно выбрали эмиграцию в страны Европы и тоже в беге от того диктаторского беспредела, который происходит в задавленной безумным лугабе прекрасной стране. Только эти-то люди выбрали для жизни всё же Европу, а «максы» – Россию, здесь, под вывеской «белорусских продуктов» клянчить ништяки куда как сподручнее, видимо.

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что не каждый Макс рождается безумным и не всякое «Плевать» предваряет человекоубийство, а потому бог троицу любит.