А в качестве затравки отрывок из «Корольков»:

«Что это были за невидимки, откуда они, зачем, никто из них не понимал. Просто дурацкое название прикольного кафе, таившегося от жизни на берегу Гребного канала в Печёрах. Случайно обнаруженное Юриком, оно мгновенно покорило их всех, и неизвестно чем.

Ничего особенного в нём, и правда, не было: так, безыскусно оформленное под романтическое ретропространство с эклектикой самых разных артефактов. Декорированные под насыщенный зелёный бархат стены тут были украшены репродукциями, кривыми сабельками, вычурными светильниками, чучельными звериными головами и прочим. В интерьер «Невидимок» тоже всего отовсюду было натаскано всякого — книжные полки с советскими фолиантами мировой классики и собранием сочинением Ленина, фортепиано, за которое в четверговые и субботние вечера присаживался афроамериканец Пьер, разбросанные по залам диваны канареечного цвета с миниатюрными торшерами...

Между прочим, один из таких диванов с двумя креслами по бокам стола прочно за собой застолбили корольки. Спрятанное от посторонних взглядов под портьерами в дальней зале кресло грустно выглядывало через большое панорамное окно на заводь канала и дальше — в сторону неровной островной зелени Печёрских Песков. Здесь-то корольки и зависали, бывало, просиживая за разговорами с полудня до позднего вечера, день за днём раскисая бездельем. При этом всерьёз пили редко, в основном ограничиваясь чем-то лёгким или же вообще прихлёбывая кофе под сигареты.

Разумеется, именно здесь они спустя десять лет и назначили друг другу рандеву. Как-то так получилось, что, сговорившись на три часа дня, появились на любимом диванчике все практически одновременно, только Олик опоздала минут на десять.

На удивление никто особого напряжения не испытывал, хотя, казалось бы, — давно ведь уже чужие люди, каждый со своей отнюдь не лёгкой ношей жизни и отдельной судьбой. Конечно, внешне корольки изменились: кто-то слегка посмурнел, например, Саня, а кто-то и заметно расцвёл, — это, понятное дело, Олик.

Разговор вначале крутился вокруг банальнейших тем, с приглядом к тому, кто из себя что и где представляет. Но эти беседы быстро смялись, расползлись деталями чего-то более общего, неважного (а, может, этим и важного по-настоящему). Время летело в переплетении сумбурных фразочек, словечек, которые оборачивались только им понятными шутками, подколами и смешками — совершенно безобидными и дружескими.

— Я одного понять не могу, — сказала Юла, хитро перебегая светло-карим взглядом по лицам собравшихся, — Юрка, ты что, ради нашей встречи перемахнул в Нижний из Владика своего?

Степенный, солидно раскабаневший и бородатый Юрка смущённо захмыкал:

— Гм… Да нет, конечно же… Хммм, то есть да, ради вас, корольки мои ненаглядные, но, вообще-то, у меня мама умерла на прошлой неделе. Вот… хмм… прилетел брату помочь с похоронами. Да и это… Нижний — ван лав мой навсегда.

Похоронная тема, однако, разговора за столом не сковала неловкостью, хотя Лиз, Саня и Олег тут же сбивчиво засоболезновали.

— А помнишь, Юрка, ты ж хотел вообще за границу свалить, — сказала Юла. — В Германию, да? Как ты там говорил, «русише швайн либт кайне орднунг»?
— Да ну, какой там «русише швайн»… Я уж немецкий забыл-то. Да и нечего там делать, меня вполне русский орднунг сейчас устраивает.

— Вот, это прравильно, — знакомо грассируя западающей «р» сказал Саня, — чего там делать, в этой Дойче? Ррроссию, Рррусь, нашу-матушку, любить и уважать надо, это же в сэррдце записано».