Думаю, одно из достижений феноменологии — можно даже сказать, ее экзистенциальная миссия — заключается в наглядной демонстрации забвения «жизненного мира» в новоевропейской цивилизации под натиском науки, техники и математического объективизма. Феноменологи начинали не с этого. Как я уже неоднократно писал, Гуссерль начинал именно с науки, и он всю жизнь стремился сделать феноменологию «строгой наукой», видя в ней антропологическую опору для целостного здания наук, в том числе для метафизики (его цель вполне картезианская и кантианская, вспомним образ «древа познания» у Декарта). Однако в процессе он понял, что с новоевропейской наукой и «научностью» что-то не так: она элиминирует сознание, а в конечном счете и человека, замещая его безликой массой частиц и сил (в том числе исторических и биологических сил). Но жизнь сознания — и это важно ощутить, прочувствовать — принципиально богаче обезличивающих научных моделей и формул. Подлинная наука должна стать естественным продолжением жизни сознания, должна воплотить в себе интерсубъективное творчество, смысловое «конституирование», осуществляемое новоевропейским человечеством, устремленным к разумному телосу — Богу
Важная вещь, о которой напоминают авторы новой книги «Слепое пятно», состоит в том, что математический формализм и объективизм — это не «безобидная» особенность новоевропейского научного «метода» (как мы теперь знаем, никакого особого «общенаучного» метода никогда не существовало); нет, это действенные качества науки как технической практики, которые напрямую связаны с ее успешностью и эффективностью. Иными словами, формализация, математизация, объективация и обезличивание — это перформативы, и их закономерная оборотная сторона — уничтожение жизненного мира, человечности, природы. Хотя подобная критика высказывалась и в рамках других традиций мысли (О. Шпенглер, Ж. Эллюль, А.Ф. Лосев и др.), в данном случае важно, что об этом сущностном изъяне открыто заговорили профессиональные физики.
Постгуманизм начался не с изобретения нейроинтерфейсов и роботизированных конечностей, а с математизации природы Галилеем. Могла ли наука быть иной? Это неправильная постановка вопроса, потому что другая наука уже существовала: в Греции, Китае, Индии, в исламском мире. Правильный вопрос: обусловлена ли беспрецедентная эффективность новоевропейской науки ее концептуальным базисом, или она плод удачного стечения обстоятельств (напр., эффективной исторической связки «наука – капитализм –колониализм»)? У меня нет готового ответа на этот вопрос, но я склоняюсь к первому. Я мало знаю о концептуальных основаниях незападной науки. Конечно, я читал книги по философии, в которых говорилось о том, что раньше наука была более холистичной, «магичной», и т. д. Все это, на мой взгляд, довольно отвлеченные и малополезные рассуждения, отражающие негативную зависимость от европейских понятий. Нужен кропотливый, микроскопический анализ, который показал бы, какие концептуальные ограничения, имманентные самой науке, сдерживали ее, не позволяя ей скатиться в практический постгуманизм и поставить всех нас на край пропасти (очевидно, с момента изобретения ядерного оружия человечество обречено постоянно балансировать на грани самоуничтожения). Такой анализ в том числе был бы небесполезен для выстраивания альтернативных (неевропейских) моделей «науки» и «научности», пригодных для будущего. А если считаете, что у другой науки нет будущего, то почитайте, например, про шариатский банкинг в Индонезии (к слову о том, что мир не сводится к европейским модерновым паттернам — как бы широко они ни распространились).
