Командир отнял бинокль от лица и сказал то, отчего сердца наши замерли.
— Танк.
И один только Мойше, то ль не расслышав, то ль не придав внимания, весело размахнулся, швырнув красный резиновый мячик Гюнтеру, немецкой овчарке, с которой не расставался никогда.
Мойше не знал языков кроме идиша и не умел ни читать, ни писать, ни считать, потому что с 1940, когда ему было восемь, и до 1944, когда ему стало 12, прожил в концлагере, четыре следующих года промаявшись то в лагерях для DP, «Displaced Persons», как их звали американцы — евреев и прочих, лишившихся крова, хлеба и здорового тела (а в случае сироты Мойше — и всей семьи), то, после неудачной попытки прибыть в Палестину на корабле «Теодор Герцль» в апреле 1947, в британском лагере на Кипре под колючей проволокой, куда британские власти ссылали тех, кто пытался приплыть в Палестину вне ежемесячной квоты, установленной ими в 1500 человек.
Там и он и взял Гюнтера малым щенком, случайного отпрыска служебной собаки британцев; та же порода преобладала и у СС, и не раз и не два я становился свидетелем сцены, как некто возмущённый, из наших, изъяснял молчаливому Мойше о неуместности его питомца. Правда, разделить пса и мальчика ещё не удалось никому.
Впрочем, Гюнтер был умной и смелой собакой, не раз и не два выручавшей всех нас. Мойше, ныне семнадцатилетний, сшил ему нательную сумку под цвет шерсти, в которой Гюнтер переносил медикаменты, еду и патроны. Мойше, диковатый и странный (один из узников Треблинки, проживший с Мойше бок о бок год, говорил, что чертой Мойше было неумение плакать, будто он выжег себе когда-то слезовые железы калёной иглой; во всяком случае, слёз его никто не видал, и тем он, кажется, пугал даже офицеров СС), явно не такой, как все мы, обладал, тем не менее, множеством навыков, вроде умения выжить в любой ситуации и смастерить что угодно из чего угодно, и был за это в отряде ценим, хоть боевых действий ещё не видал.
До вчерашнего дня. Вчера мы выбили силы Арабского Легиона со слабо укреплённой точки на Голанских высотах, несколько взводов, бежавших чуть ли не сразу же после начала стрельбы. Мы насчитали пять трупов; один из наших был ранен навылет в плечо, но, перевязанный, снова встал в строй.
Утром, однако, на горизонте показалась рота пехоты и… танк. Точка арабов была вырыта плохо и наспех и танкового обстрела бы не пережила. Ночью солдаты, измученные предыдущей атакой, спали, и у нас не было ни глубоких окопов, ни мин, да и установить их нам арабы бы вряд ли позволили.
Танк, американский M22 Locust с белою вязью, шахадой, кистью написанной на борту, остановился в километре от нас. Его чёрное дуло отсюда казалось гораздо шире, чем в жизни. Для того, чтоб эффективно работать по нашей позиции, танк должен был подъехать метров на пятьсот, но тогда он грозился попасть под огонь наших PIAT’ов, британских противотанковых труб, спрятанных в позициях ближе к врагу.
Которых не существовало.
— Занять позиции! — прокричал командир.
Армия наша была иглобрюхою рыбой, надувавшей себя перед хищником в несколько крат; арабы не знали, что у нас есть и чего нет, и мы играли на этом, как могли: дезинформация, ложные слухи, пущенные через местных старост, об огромных еврейских подкреплениях, якобы готовых прибыть со дня на день, и устрашающий, чудовищно громкий, ни на что не похожий свист и грохот «Давидки», маленькой пушки с полчеловека длинной, которую при штурме Цфата арабы приняли за «ядерную бомбу» или некое другое секретно-зловещее еврейское изобретение.
Страх был нашим главным оружием, и глаза его были, как блюдца.
Я прыгнул за пулемётную точку, наблюдая пехоту арабов в шортах и рубашках, зелёною саранчой поползшей на нас.
— Они боятся, — сказал командир.
Арабы пустили пехоту вперёд, чтоб обнаружить PIAT’ные точки прежде, чем рисковать танком. Они ползли, прячась за холмами, нервно стреляя в каждый подозрительный куст.
Кто-то из наших дал очередь в сторону арабов, и командир закричал:
— Экономить патроны!
Связист за моей спиной кричал в трубку, прося артиллерии, единственного, что могло нас спасти. Авиации у нас не было, и ни один конвой с подкреплением не успел бы дойти.
Чем ближе подползали арабы, тем увереннее они ползли. Подпустив их на полкилометра, я стал прицельно бить с пулемёта, но они прятались, как мыши, и я зацепил всего двух или трёх, живописно раскинувшихся на земле.
— ПЕРЕЗАРЯДКА! — завопил я не своим голосом, и Мойше проворными пальцами вставил пулемётную ленту в мой MG 42. Я услыхал скулёж Гюнтера и вопли связиста, снова и снова запрашивавшего обстрел.
Танк поехал на нас, и я понял, что скоро умру. Первой его целью были бы пулемётные точки, но утешения в том было мало; когда арабы прорвут позицию, мало кто сможет сбежать. Пехота легла в полукилометре, ровно за дальностью наших винтовок, окончательно убедившись, что PIAT’ов у нас нет. Танк проехал сто метров, затем ещё сто, и я зажмурился и приготовился забрать как можно больше арабов с собой. Ленту, а может, две, 250 патронов в каждой, я дать успею. Я крикнул Мойше: «Готовься!», повернул шею и остолбенел.
Встав на колено у послушно сидевшего Гюнтера, Мойше набивал его сумку желтовато-коричневыми кирпичами тротила, из которого ещё не сделали боеприпасы. Командир тоже смотрел на него. Застегнув сумку, Мойше закрепил в обеих карманах Гюнтера две вертикально торчавшие деревянные палочки, как две антенны. Всё это заняло считанные секунды. Мойше поднял лицо — сперва на меня, а после на командира. Я никогда не видел его таким.
Командир первым понял, что происходит.
— НА ПОДАВЛЕНИЕ! — крикнул он, — ИЗ ВСЕХ СТВОЛОВ! ОГОНЬ!
Я сжал гашетку и стал поливать огнём залегших арабов, не пытаясь попасть ни в кого конкретного, но сделать так, чтобы они не посмели поднять голов. Вместе со мной стал палить второй пулемётчик, и разномастно защелкали все остальные. Не целясь, краем глаза я увидел Мойше, странно, бесстрашно вставшего во весь рост.
— Брэнг! — крикнул Мойше на идише, «Апорт!».
Красный резиновый шарик, как редкая птица, широкой дугой пролетел над летевшими пулями, и Гюнтер, не дожидаясь падения, кинулся за ним. Он бежал, как заяц, высунув язык, прыгая между холмами и воронками взрывов, не замечая ничего, кроме мяча.
— Mein Gott… — произнёс командир.
Мячик упал и, отскочив, закатился под танк.
Гюнтер прыгнул вослед, зацепившись торчавшими палочками за днище танка, и прогремел взрыв.
Над танком взмылся пламенный столб, и стало тихо. И мы, и они перестали стрелять. Мойше высунулся из окопа и, с лицом, залитым слезами, и багровыми пятнами на щеках прокричал:
— Loyft, loyft ir mmzrim!
И арабы бросились вспять.
