— Чуешь?

В нос ударил запах фекалий. Скривив лицо, Ури немо указал за бархан.

Я снял с плеча винтовку, русскую Мосинку; Ури вынул из кобуры револьвер. Неслышно — бесшумно ходить по песку, высоко поднимая колени, плавно перекатывая вес с носка на стопу, я обучился в первый же день в Хагане — мы взошли к вершине бархана, и лицо Ури было серьезным и злым.

Неслучайно. Весною Ривка, возлюбленная Ури, с которой он прибыл из Витебска в 1924 году, погибла от малярии, прожив неделю в киббуце в четырнадцати километрах от нашего, ухаживая за больною племянницей. Племянница умерла; за нею Ривка; а за ней и киббуц, 37 из его 52 жителей, не считая детей. Выжившие ушли.

Болезни боялись все. В болотах и ва́ди, останках высохших рек, старых колодцах и дырявых цистернах беспрестанно плодились малярийные комары, отличавшиеся от нормальных только позой, в которой сосали кровь: выгнув спину и выставив «попку», как кошка, дерущая когти о ковёр. Малярия, которую местные переносили как грипп, нас, приехавших с дальних краёв, убивала.

Ури выглянул из-за бархана, и лицо его испугало меня. Там, на корточках, задрав до пояса тоб, длинную рубаху до пят, засаленную и истрёпанную, сидел бедуин, с чёрной запёкшейся кожей, свалявшимися волосами и заскорузлыми пальцами. Бедуин испражнялся в ручей.

Чудовищно жаркое солнце полудня, слепящие отблески журчащей воды, воздух, бездвижный и душный, и запах фекалий, невыносимый вблизи, помутили меня. Вода в ручейке, пробегая меж ног бедуина, становилась мутно-коричневой. Рядом валялись влажные тряпки белья; мои глаза упали на сморщенный член бедуина, густую чёрную растительность паха и кусочек фекалий, с плеском упавший в ручей.

— Ах ты, сука… — вырвалось у Ури по-русски.

Ури подбежал и пнул бедуина в лицо. Бедуин улыбался. Опрокинутый, он отполз вверх по течению, елозя задом в воде. Вода громоздилась на его рубаху, обтекала холодными струйками, темнила её. Всё это время, и испражняясь, и теперь, после пинка, бедуин продолжал широко улыбаться сгнившими зубами чёрного рта.

Ури поднял револьвер. Улыбка исчезла.

— Дакхилях… — сказал бедуин по-арабски, «умоляю тебя»; заметив нашивки, он перешёл на косноязычный иврит. — Ло лааро́г! Ло лааро́г, бевакаша́! — «Не убивать! Не убивать, пожалуйста!».
— Ури, ацо́р! — сказал я, «Ури, стой!», опустив ладонь на руку с револьвером.
— Я застрелю его, как собаку, — сказал Ури по-русски. — Биня, я застрелю его.

Всё было ясно без слов. В трёх минутах вниз по ручью, единственному на многие мили, стоял каменный водосборник с трубой, по которому вода шла к водонапорной башне, в киббуц.

Ури взвёл курок.

— Погоди, — сказал я Ури, в панике ища глазами хоть что-нибудь, что могло бы оправдать бедуина. Он был один, без осла, без верблюда; рядом лежала драная сумка, палка, бурдюк и абая, шерстяной плащ, служащий людям пустыни накидкою и простыней. Следы бедуина уже смёл песок; сколько я видел, мы были совершенно одни.

— Ло лааро́г!!! Бевакаша-а! — закричал бедуин, пятясь всё дальше и дальше от нас.
— Ма ата́ осэ́ по?! — крикнул я бедуину, «Что ты здесь делал?», и неловко перевёл на арабский, которого Ури не знал. — Шу? Шу хон?
— Альхам… — затараторил бедуин, сомкнув ладони в молитвенном жесте, и Ури трижды сжал крючок.

Тело бедуина упало в ручей, и вода стала коричнево-чёрной. Дыра зияла в шее его, и две другие — в груди. Я заметил, что Ури бьет крупная дрожь, и попытался найти слов, чтоб утешить его, но не смог.

— Бери его, — сказал Ури севшим голосом.

Я взял бедуина за щиколотки, Ури — за кисти.

— Алеф, — сказал Ури, качнув бедуина.
— Алеф, — сказал я.
— Бет, — сказал Ури.
— Бет, — сказал я.
— Гим! — сказали мы одновременно.

И бросили бедуинов труп на песок.