Дани вырвал чеку, сжав скобу так сильно, что на его обгорелом предплечье выступили вены.

— Вот мой ответ, — сказал он, поднеся гранату к моему лицу.
Пока скоба оставалась прижатой, граната, если не была ни старой, ни ржавой, ни ломаной, не разорвалась бы.

Если.


— Дани! — вскрикнула Голда, вцепившись в его плечо, словно и в смерть желала уйти вместе с ним. Рука Дани качнулась, но устояла.
— Вставь, — сказал я, имея в виду чеку, которую в теории можно было вставить обратно, хоть в жизни я такого не видел. — Вставь, не дури.

Я думал о силе, спрятанной в скобе, силе гранаты, желавшей освободиться и выполнить своё предназначение. Я думал о том, сколько ещё секунд выдержит Дани. Я думал о слике, в котором мы спрятались, тесной и затхлой подземной каморке, мною же вырытой семь лет назад, ещё при британцах, пряча оружие от мандатной полиции. Я думал о бесчисленных ящиках, окружавших нас, полных пуль, винтовок, гранат, миномётных снарядов.

— Вот мой ответ, — сказал он.


Голда заплакала. У неё были длинные кудри, и форма ей шла. Все наши девушки в форме очень красивы. Плечи Голды дрожали, и её кудри мелко, отчаянно прыгали.

Где-то упал снаряд египтян, и слик содрогнулся, и всё железо в нём коротко бряцнуло. Всё это время над нами не прекращали стрелять. Осада шла девятые сутки, мне продырявили правую руку, Дани поймал два осколка в лодыжку, и Голда не отходила от него ни на шаг. Я видел, как артиллерией снесло пулемётную точку, как египтяне прорвали траншею. Мы убили их много, целые сотни, но они не желали оставить нас. За нами стоял Иерусалим.

— Я не хочу умирать, — сказал я.
— И я, — всхлипнула Голда.


Дани покачал головой. Его губы были поджаты, пальцы белы. Он сжимал гранату так крепко, что, казалось, хотел её раздавить.
Я вспомнил море, вспомнил набитую нами корму «Руслана», на котором приплыл пятилетним ребёнком, с сестрой, вспомнил порт Яффо, Константинополь и завораживающей красоты азурит, тёмно-синий, холодный, как космос, и мои мечты в геологии, и все мои планы после войны. Я вспомнил последнюю запись, сделанную мной в дневнике. Я ни за что, ни за что не хотел умирать.

— Дани, подумай, — сказал я. — Вот мы умрём. И чего? Чего ты этим добьешься? А если сдадимся, нас обменяют, и вылечат, и вы с Голдой поженитесь и ты, если хочешь, вернёшься на службу и убьёшь ещё много арабов и будешь полезен Стране…
— Ааааа, — закричала Голда, согнувшись, и её крик превратился в жуткий, истерический смех. — Ха-ха-ха, — кричала Голда сквозь слёзы, — обменяют… ха-ха-ха-ха…

Я испуганно глянул на люк, отделявший нас от поверхности, но попросить Голду быть тише не смел.

Дани медленно разогнул побелевший палец левой руки, на котором висела чека, и указал им наверх.

— Иди, — сказал он.

Голда смеялась и плакала в его плечо, а Дани обвёл слик глазами и выразительно посмотрел на меня. «Эти винтовки, эти гранаты, эти снаряды им не достанутся», немо сказал он мне. Самый не-военный, самый миролюбивый, меньше всего прослуживший из нас — откуда в нём это взялось?


Стрельба умолкла, и оглушительная тишина объяла нас. Голда перестала рыдать и подняла лицо. Никогда в жизни я так не хотел вновь услышать стрельбу. Даже Дани, казалось, не мог в это поверить. Он был растерянным, бледным.

Голда сжала Дани изо всех сил, забыв про меня, гранату и всё остальное. Пристально и молчаливо смотря мне в лицо, Дани указал глазами наверх, как бы вновь говоря мне: «Иди».

Послышалась приглушённая арабская речь, топот сапог, возня и, одинокий, единственный, выстрел. Голда вся сжалась, словно её ударило током. В люк стукнули чем-то тяжелым, ещё и ещё, и земля посыпалась на наши головы.

Эти удары стали боем зловещих часов, отсчитывавших последние секунды нашей судьбы.


— Коль од бале-евав пе-енима, — запела Голда, тихо и хрупко.

Дани взглянул на неё, и запел:

— Нэфеш йеху-уди хо-омия,
Ульфа-атэ ми-израх ка-ади-има,
Аин лэ-Цион цофия.

Слёзы брызнули из моих глаз, и мои губы зашевелились сами собой.

— Од ло авда тикватэ-эну.
Ха-атиква бат шнот альпа-аим,
Ли-ихёт ам хофши бэ-эарцэ-эну,
Эрец Цион в-Ийерушалаим.

И граната с тяжёлым стуком упала на пол.