Отношение к ним, этим ошибкам, меняется: из доказательства бесталанности они становятся милыми заблуждениями. Ну зачем, скажем, Газданов писал здесь так смешно и неправдоподобно:
Поезд приходил в поздний вечерний час, рука Володи застыла в кожаной перчатке, бесформенные пальцы сжимали букет белых роз. Он приехал задолго до прихода поезда, сидел некоторое время в кафе перед стаканом теплого и мутного кофе, отпил один глоток, поднялся и снова вышел под снег. — Какой абсурд — кофе, — сказал он вслух. Его наконец пустили на перрон; ожидание сделалось еще томительнее, и появилось — неизвестно откуда и совершенно незаметно возникшее — ощущение, будто забыто что-то очень важное, будто чего-то не хватает.
— Но чего же? — Проходили носильщики, смазчики, служащие. В темноте показались огни паровоза, которые Володя видел уже секунду, не понимая. С успокаивающим щелканием поезд остановился.
Аглая Николаевна была в маленькой шляпе, в черной шубе с белым воротником. Володя подошел к ней — и ничего не мог сказать от волнения.
— Владимир Николаевич, вы потеряли дар слова?
— Кажется, да.
— А красноречие и лирические пассажи?
— Все. Кроме вас.
Она пожала его руку в перчатке.
— Какие милые цветы. Вы один?
— Конечно. Вы ждали?..
— Мог прийти Артур.
— Нет, как видите.
Сидя в автомобиле, Володя слушал, как Аглая Николаевна рассказывала о Берлине, и молчал. Слова, названия мест имели для него иное значение, нежели то, которое придавалось им обычно. Берлин, это значило: ее нет. Париж, это значило: я ее увижу. Рельсы, поезд, вокзал: я жду. Charlottenburg: она проходит по этим улицам. Gare du Nord: только она.
— Вы сказали?
— Нет, это непохоже на скуку. Это иначе.
— И «замечательней»?
— Несомненно.
Автомобиль проезжал возле Оперы.
— Я вспоминала вас неоднократно.
— Аглая Николаевна!
— Мне не хватало вас, я к вам привыкла.
— Как к шкафу или креслу?
— Иначе.
— «Замечательнее»?
— Несомненно.
Опять молчание и легкий шум автомобиля.
— Итак?
— Я оказываюсь в несвойственной мне роли, — изобразительницы аллегорий.
— Аллегория — представление обо мне?
— Да. Представьте себе зеркало. Смотришь долго-долго — только блеск и стекло: а потом видишь далекие картины и даже как будто бы слышишь музыку.
— Я понимаю: невнятные картины, невнятную музыку.
— Да. И потом вдруг, медленно, из самого далекого зеркального угла — фигура.
— Джентльмена в черном костюме?
— Почти.