Уравнение оптимизма

#записки_неизвестной
Часто женщинам, у которых возникают проблемы с детьми (а они возникают постоянно) говорят, мол, никто не просил тебя его/её рожать, то есть сама родила - сама и неси за это ответственность. Но ведь это неправда! Прямо начиная с младенчества общество давит на женщину, самыми разными способами внушая ей, что без семьи и детей она неудачница и вообще неполноценный человек, и яркими красками расписывая "счастье семейной жизни". Книги, фильмы, бытовая культура - все направлено только на это. Свободная независимая женщина сразу же стигматизируется, чтобы и мыслей не возникло ни у какой девочки, что ярмо себе на шею можно и не вешать. И вот наконец женщина обретает семью и детей и понимает, что её обманули и что никаким "счастьем" тут и не пахнет, а пахнет работой 24/7 и постоянными претензиями окружающих, что плохо стараешься. Но стоит только несчастной женщине возопить: "Ой, бля!" - как ей тут же несётся ответ слаженного хора, что "никто не просил её рожать". Ну-ну.

Модель для ИИ-«подружек» — пострадавшая от торговли людьми

Это текст выступления активистки Мишель Келли на конференции «Технологии порно: от «секс»-роботов до ИИ-«подружек». Каково их влияние на общество», которая прошла 28 февраля 2026 года.

Здравствуйте. Меня зовут Мишель Келли, я из графства Уорикшир в Великобритании. Я учительница, писательница, мать троих детей. Я также, к сожалению, пережившая торговлю людьми и секс-индустрию.

Сегодня я хочу поговорить о своем опыте, и почему он имеет непосредственное отношение к теме этого мероприятия. Продолжение по ссылке: https://netovar.org/2026/06/23/ai-trafficking/

Психолог Лиза Косгроув и журналист Роберт Уитакер пишут, что наша культура позволила психиатрии стать в равной мере философией и медициной – философией нормального, которое представляет собой «очень ограниченное пространство». Они называют ее «обедненной философией бытия». Она медикализирует нормальное, духовное, просто человеческое. Когда я преподавала, студенты иногда делились, что боятся «сойти с ума» – не из‐за несчастья, а потому что у них были психические переживания, казавшиеся им странными. Даже «галлюцинации» – например, голоса – явление довольно распространенное и в разные моменты затрагивает от 10 до 20 % населения. Зигмунд Фрейд тоже слышал голоса и находил их интересным явлением, а вовсе не признаком болезни. В нашем современном мире почти не осталось места для шекспировских «безумца, влюбленного и поэта», которые «все состоят из воображения». Никто не хочет, чтобы безумцы были рядом с их влюбленными.

<...>

Каждый человек – это отдельный «прекрасный мир», как выражается Анил Сет. Я люблю узнавать об этих мирах. Когда писала свою книгу A Mind Apart («Разум особый»), спрашивала людей, как они думают, и сейчас продолжаю это практиковать. Именно не о чем, а как – каким образом они фактически складывают мысли. Один человек говорил мне, что у него есть ментальный лифт, останавливающийся на разных этажах для разных предметов (о, эти чудесные лифты!). Несколько человек сказали, что могут думать только в диалоге, используя реальных или воображаемых людей как партнеров. Один мужчина держит картотеку всех, кого знает, вытаскивая мысли о людях из картотеки, как карточки. Многие делились, что замечают, как сказал один мужчина, «взгляды беспокойства» от медицинских работников, если описывают свои внутренние миры. Как и мои студенты, люди беспокоятся, что их ментальное содержание, хотя они считают его очень естественным, может само по себе указывать на то, что они «больны».

Анил Сет поделился со мной убеждением: «Если явить миру внутреннее разнообразие, мы сможем преобразить общество не меньше, чем преобразило его признание разнообразия внешнего, видимого».

Причем нейроотличность – не обособленная категория, а присущая человеку черта. Хотелось бы, чтобы моя история послужила этому преображению. Удивительно, что медицинская сфера, занимающаяся изучением мышления, по сути дела, сама о нем не размышляет.


Антонетта Сюзанна Паола
Убийство по назначению врача
Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения: от «морального лечения» Пинеля к газовым камерам Зонненштайна

В искусстве «оттепели» единственный светлый образ домохозяйки и многодетной матери – в повести В. Пановой «Евдокия». Ряд текстов показывает маргинальное социальное положение домохозяйки в повседневной жизни: хотя по закону замужняя женщина имеет право не заниматься общественным трудом, общество ей завидует и не уважает. В повести В. Липатова «Деревенский детектив» говорится, что колхозники считают домохозяйку и многодетную мать Глафиру Анискину, никогда не сидящую без дела, но не работающую в колхозе, «аристократкой».

В фильме Т. Лиозновой «Три тополя на Плющихе» выявляются коды, передающие низкий социальный статус домохозяйки. Колхозники не уважают Нюру – «не любят». Неуважение выражается в том, что замужнюю женщину безупречного поведения, мать двоих детей называют Нюркой. Лишь один мужчина «по бедности, а может, по-родственному», или потому, что «красоту чтит», называет ее по имени-отчеству: Анна Григорьевна. Сама героиня смирилась с общим неуважением: «Что ты! Мне и Нюрой не быть. Нюркой помру!». Несмотря не то, что Нюра встает до рассвета и делает бесконечную домашнюю работу («Дом, дом на мне!»), дочь-подросток не уважает мать, напротив, презирает ее способность заснуть от усталости, приткнувшись куда-нибудь в свободную минуту: «Она и стоя уснет, как клуха!».


Сидорова Г.П. 
Советская хозяйственная повседневность в образах массового искусства 1960–1980-х: гендерные особенности аксиологики труда

Красивая женщина играет особую роль в решении производственной проблемы. Мужчины-коллеги используют ее красоту как фактор давления на условного противника: профессор Никифоров приглашает с.н.с. Ольгу Сергеевну с собой в министерство, где ему предстоит «выбивать» ставки: «Некоторым товарищам так бывает приятно блеснуть властью перед красивой женщиной» («Ольга Сергеевна»). Капризы и обиды в решении производственных проблем считаются женским стилем поведения. Председатель колхоза Потапова стыдит своего заместителя Лыкова, вспомнившего старую обиду: «Не будь ты бабой, надоело!» (х/ф «Простая история»). О капризности как типично женской черте говорит директор ткацкой фабрики Смирнова: «Между нами говоря, женщины-начальство это – у-у… Такие капризные, субъективные бывают, ужас! Да и для самой женщины это трудно». Поэтому она сомневается, что директор – подходящая для женщины профессия (х/ф «Старые стены»).

В коллективах, где много женщин, «сражение самолюбий и престижности часто идет в сильном тумане, где туман – это личные вкусы, пристрастия, неприязнь и симпатии, мелкие недоразумения и даже, если хотите, зависть. И порой выходит, что говорят об одном и том же, только разными словами, а решение выносит характер… Так что сшибаются характеры и престижи, а не точки зрения и взгляды» (А. Лиханов «Благие намерения»). Путь решения производственной проблемы или разрешения конфликта за распитием спиртного по традиции считается исключительно мужским. В фильме «Простая история» Саша Потапова дает «производственное задание» Лыкову: договориться об ускорении ремонта тракторов, угостив бригадира ремонтников водкой на ее деньги. Лыков, набивая цену своей услуге, не сразу соглашается, и Потапова возражает: «Мне, что ли, прикажешь с ними водку пить?». В телефильме «Ольга Сергеевна» замдиректора института объясняет коллеге-женщине, как бы он, «мужик», решил проблему первенства в научном открытии со своим соперником: «Я просто задавил бы этого… Или сделал бы его соавтором. Пригласил бы его в Москву, знаете, как это обычно (курсив – Г.С.) бывает? Раздавили бы с ним пол-литра и договорились бы по-человечески: ни твоя, ни моя, мир».

По сравнению с искусством 1930-х – начала 1950-х, где домашний труд был почти не представлен, со времени «оттепели» искусство начинает изображать эту сферу хозяйства. Ценность домашнего труда в обществе маргинальна. Показано, что идут инновационные процессы, мужчина начинает делить с женщиной традиционно женские обязанности, но сохраняется представление о домашнем труде как обязанности женщины, независимо от ее участия в общественном производстве (х/ф «Разные судьбы», «Дело было в Пенькове», «Я шагаю по Москве»). В художественных образах представлены как декларированные ценности (приоритет общественного труда, домашний труд – препятствие для полного социального освобождения женщин), так и реальные ценностные ориентации женщин на профессиональный труд. Молодые женщины с высшим образованием, занятые художественно-творческим и научным трудом, плохо приспособлены к домашнему труду и мечтают полностью от него избавиться (х/ф «Взрослые дети», «Девять дней одного года»).

В романе Ю. Германа «Я отвечаю за все» свой временный уход в домашнее хозяйство геолог Варя Степанова оправдывает исключительной причиной – состоянием здоровья мужа, проводящего на себе опасный медицинский опыт. В искусстве 1970-х эта особенность аксиологики субъекта культуры получает дальнейшее развитие. Женщины с высшим образованием, увлеченные профессией, по-прежнему низко ценят домашний труд. В культовой для интеллигенции повести Н. Баранской «Неделя как неделя» («Новый мир», 1969) показано, что Ольга – жена и мать двоих детей, талантливый инженер-химик НИИ, разрывается между профессией и домашним хозяйством. Она вынуждена почти треть рабочего времени проводить с детьми на больничных, теряя в зарплате. На предложение мужа временно уйти с работы (потерю заработка он готов компенсировать подработкой) героиня возражает: «Мы на это не согласные! Значит, всю эту скукотищу – на меня одну, а себе только интересное». Домашний труд – «скукотища» выступает оппозицией профессиональному труду – «интересному». Кстати, повесть Баранской фиксирует социокультурную норму: больничный лист по уходу за ребенком берет, как правило, мать. В телефильме «Дни хирурга Мишкина» по повести Ю. Крелина жена хирурга районной больницы глубоко несчастна, потому что уже восемь лет не работает по специальности искусствоведа, вынуждена быть только женой, матерью и домохозяйкой. Когда Мишкин отказывается от выгодного предложения перебраться в Москву, она уезжает одна.

Ориентации женщин на профессию противоречат традиционные представления мужчин о женском труде и особенность социалистического хозяйства – дефицит (стояние в очередях фактически было женским делом). Мужчины любят женщин за красоту, доброту, верность, честность, способность понять и простить. Перечисляя достоинства избранницы, мужчина не говорит о ее успехах в общественном труде. Нередко для него вообще не имеет значения, где и кем женщина работает. Ее главные качества – «красивая» и «хозяйственная», «готовит прекрасно» (х/ф «Дневной поезд», «Экипаж»). В художественных образах 1970-х представлена актуальная социальная проблема: работающая женщина несет двойную трудовую нагрузку: «Ой, не говори! Без бабушек, трое детей! Ясли, садик, продленка – это, конечно, очень хорошо. Но в один прекрасный день начинаешь замечать, что у тебя растопыренные руки. В трамвае уже не смотрят. Толкают, будто бабу с мешком… Вот так мы и живем. Катька должна ходить в детский сад, Юрка должен учиться, Игорь должен учиться и тренироваться – он хоккеист. Папочка должен совершать открытия. Ну а что должна делать я помимо того, что работаю, – это вы понимаете сами» (х/ф «Дневной поезд»).

В индустриальном обществе мужские обязанности по домашнему хозяйству – обеспечение деньгами, уход за личным автотранспортом (из-за его дефицита и дороговизны эта обязанность не является массовой), мелкий ремонт бытовых электроприборов, сантехники и т.п. Поскольку эти работы не являются ежедневными, мужчина вынужден выполнять часть женских обязанностей, но лишь помогает. Большинство образов домохозяек – жены советской научной и хозяйственной элиты, а также жены теневиков (В. Липатов «И это все о нем», О. и А. Лавровы «Черный маклер», Н. Леонов «Выстрел в спину», «Ловушка»). По практике потребления часть их можно идентифицировать как советский праздный класс. Домохозяйки трудоспособного возраста (до 55-ти лет) преимущественно ограниченные «клуши», как Бахирева – жена главного инженера (Г. Николаева «Битва в пути»), избалованные эгоистки, подобные Самсоновой – жене директора института (Ю. Семенов «Петровка, 38»), или практичные «обывательницы», как Василиса – жена доцента в фильме В. Дормана «Легкая жизнь».

Начиная со времени «оттепели», ряд типичных для повседневности представлений о мужском и женском труде получил отражение в образах литературы, драматургии и киноискусства. Ударный, творческий и высокооплачиваемый труд мужчин – важный фактор успеха у женщин:
«Говорят, старшие машинисты на шагающем больше тысячи зашибают? А вы, извините, еще не женаты? Чепе, Лариска, богатый жених прибыл! Разрешите вам понравиться» (А. Арбузов «Иркутская история»).

Социокультурная ценность общественно-полезного женского труда противоречива. В искусстве 1960-х нет женских образов, подобных ударницам и Героям Труда в искусстве 1930-х, чей труд становился фактором личного счастья. Подавляющее число советских женщин трудится в народном хозяйстве, широко пользуется равными с мужчинами правами, что проявляется в стиле одежды и поведения (например, курение), но их ударный и творческий труд не имеет значения для успеха у мужчин. У одних избранниц нет успехов в общественном труде, они просто добросовестные, как Варя Степанова (трилогия Ю. Германа), другие трудятся с интересом к профессии, как бортпроводница Наташа (Э. Радзинский «104 страницы про любовь»), третьи не имеют интереса к профессии, как студентка Женя (Д. Гранин «Иду на грозу»).

В историях любви успешный социалистический труд женщин не имеет значения. Напротив, ответственность и трудовой героизм женщины становятся причиной трагического финала («104 страницы про любовь»). Образы хозяйственной повседневности в художественных текстах 1970-х показывают сохранение традиционных установок в социалистическом индустриальном обществе. По-прежнему мужчина считается основным добытчиком материальных благ, ему стыдно зарабатывать меньше женщины: «Молодой мужик, здоровый – ходит через день в пекарню, слесарит там чего-то. Восемьдесят пять рублей. Хуже бабы худой. Доярки вон в три раза больше получают. А Генке – как с гуся вода: не совестно, ничего» (В. Шукшин «Наказ»).

Успешный творческий труд женщин по-прежнему не имеет значения для успеха у мужчин. Напротив, он может выступать помехой в том, что принято называть «личной жизнью» – в любовных и семейных отношениях. (фильмы «Прошу слова» Г. Панфилова, «Большая перемена» А. Коренева, «Ольга Сергеевна» А. Прошкина, «Москва слезам не верит» В. Меньшова, «Вам и не снилось…» И. Фреза, повесть А. Лиханова «Благие намерения» и др). Только наивная женщина может сообщить жениху подруги «главное» – что она «работник прекрасный» (х/ф «Ирония судьбы, или с легким паром»).

Искусство образно фиксирует особенность советской действительности: столкновение равенства полов как нормы индустриального и открытого общества с традиционной нормой, согласно которой к достижениям женщины в профессиональном труде требования гораздо ниже. Например, существуют представления о гендерных стандартах достижений в сфере науки: «А, не суетись ты. Мы своего женского потолка в науке уже достигли. Кандидатская есть, а там… что Бог пошлет» (х/ф «Опасный возраст»). В художественных образах получили отражение особенности поведения женщины в ситуации производственного конфликта: при равноправии с мужчиной женщина имеет традиционную привилегию на слабость: она может заплакать и(или) уйти в знак протеста (х/ф «Три дня Виктора Чернышева», «Доживем до понедельника», «Афоня», «Служебный роман» и др). В ситуации, когда от нее требуют решения сложного вопроса, определяющего перспективу деятельности, женщина кокетливо уходит от ответа: «Ну что вы, ей-Богу. Я слабая женщина, а вы вдруг так… Ну откуда? Александр Алексеевич, я не позволю вам нас съесть. Но даже если это вам удастся, со мной хлопот не оберешься. Все люди как люди: закроют тему – смолчат. А я к вам подойду, поманю вас пальчиком. Вы подумаете, что я с вами заигрываю. Подойдете, наклонитесь, а я вам ухо откушу. Конечно, это преувеличение, но все-таки…» (т/ф «Ольга Сергеевна»).

Radio Silence

У Венди Браун есть замечательное эссе Freedom's Silecnes (2025), где она размышляет о том, как современная культура признания постепенна превращается в бесконечный поток слов о нас самих — в эдакую нескончаемую исповедь.

Скажем, есть у нас идея, что если угнетённые заговорят, они станут свободнее. Но эта логика предполагает, что речь относится к молчанию так же, как свобода к угнетению. Браун считает такое противопоставление слишком поспешным. В речи всегда есть молчание, а в молчании всегда есть смысл.

Мне здесь вспоминается музыкальная метафора. Пауза в произведении не противостоит звучанию. Напротив, именно она создаёт форму, напряжение и ожидание.

Так и с речью. Когда мы начинаем говорить о чём-то одном, мы неизбежно перестаём говорить о чём-то другом. Каждое высказывание создаёт новые зоны молчания.

Проблема для Браун не в самом акте говорения — она прекрасно понимает политическую важность разрушения навязанных молчаний. Проблема возникает тогда, когда разрушение молчания становится самоцелью. Когда кажется, что главное — как можно быстрее высказаться, сделать публичным любой опыт, превратить его в свидетельство.

Но, как ещё показывал Фуко, исповедь вполне может быть не только практикой освобождения, но и техникой управления. Истории, которые мы рассказываем о себе, способны не только освобождать нас, но и закреплять за нами определённые роли.

Опасность состоит в том, что опыт страдания может начать определять субъекта целиком. Наши раны становятся нашей идентичностью. Истории, которые мы рассказываем, начинают властвовать над нами.

И тогда возникает неудобный вопрос: а что, если некоторые вещи вообще не должны становиться публичными?

Неужели мы настолько свыклись с тем, что за нами наблюдают, что уже не чувствуем себя по-настоящему существующими, пока сами не превращаем свою жизнь в предмет наблюдения и отчёта?

Пожалуй, одна из самых интересных мыслей Браун заключается в том, что свобода требует развития двух навыков одновременно: умения говорить и умения молчать. Причём молчать не потому, что тебя заставили, а потому, что не всё должно становиться объектом публичного внимания, классификации и регулирования.

Can you hear me, Major Tom?
Can you-

Об эвакуации детей из Ленинграда до начала блокады города, и особенно в период блокады, написано немало. В сознании исследователей утвердилось мнение о том, что государство полностью брало на себя все расходы по обеспечению вывоза детей на большую землю. Лишь в одной из публикаций М.В. Ежова со ссылкой на архивные источники отмечается, что исполнительные органы предлагали родителям эвакуированных детей озаботиться отправкой для них посылок с зимней одеждой, бельем, посудой и обувью. То есть речь шла о том, что родители также обязаны были принимать участие в материальной поддержке эвакуированных детей.

Недавно найденные документы коренным образом меняют представление о материальном обеспечении эвакуации детей из Ленинграда в период Великой Отечественной войны – как до блокады города, так и после того, как блокадное кольцо вокруг Ленинграда замкнулось. Денежные расходы на
обеспечение эвакуации детей и подростков родители и лица, их замещавшие, были обязаны брать на себя. Об этом, в частности, свидетельствуют материалы, публиковавшиеся в «Бюллетене Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся».
Постановления, публиковавшиеся в этом бюллетене в период с июля 1941 г. по ноябрь 1942 г., дают возможность проследить динамику развития событий.

О взимании платы с родителей за эвакуируемых детей свидетельствуют документы фонда 7384 «Секретная часть Ленгорсовета. Переписка по финансовым вопросам» Центрального государственного архива Санкт-Петербурга. Как отмечалось в объяснительной записке к проекту бюджета на I квартал 1942 г. по г. Ленинграду под грифом «совершенно секретно», которая была подписана народным комиссаром финансов РСФСР А. Посконовым и начальником военного отдела НКФ РСФСР А. Шитовым, «плата с родителей за эвакуированных за пределы г. Ленинграда детей предусмотрена в размере 11345 т.р.».

Также отмечалось, что по проекту бюджета на 1942 г. по АССР, краям и областям РСФСР, куда были эвакуированы дети из Ленинграда, расходы на содержание детей были приняты с учетом внесения родительских средств.
В документе под названием «Перечень разногласий с Наркомфином РСФСР по бюджету гор. Ленинграда на 1 квартал 1942 года» под грифом «секретно» указывалось на то, что в течение IV квартала 1941 г. на эвакуацию детей с родителей было взыскано 1 млн. 800 тыс. руб.

Выявленные документы позволяют утверждать, что финансовое обеспечение эвакуированных детей, имевших семьи, ложилось на плечи их родителей, в том числе и тех, кто воевал в тот момент в рядах Красной армии.


Зотова Анастасия
О взимании платы за эвакуацию детей из блокадного Ленинграда

Русские женщины, вероятно, играли в шахматы столько же времени, сколько и мужчины. Они фигурируют в качестве шахматисток в русских героических эпосах (былинах), которые дают представление о далеком прошлом, начиная с XI века, даже если эти истории были записаны гораздо позже. В описаниях «шахматных поединков», происходивших в средневековом Киеве или Новгороде (где были найдены многие из самых ранних русских шахматных фигур), иногда говорилось о противостоянии женщины и мужчины.

В одной из таких историй гость из Чернигова был приглашен на пир в Киев к славному князю Владимиру. Гость по имени Ставр Годинович начал хвастаться своей молодой женой, которая была красива, умна и неплохо играла в шахматы. Из-за того что его хвастовство разозлило князя Владимира, Ставра бросили в темницу. Когда жена Ставра, Катерина Ивановна[172], услышала о несчастье, приключившемся с мужем, она собрала небольшую армию и отправилась ему на помощь. Прибыв ко двору Владимира и выдав себя за зарубежного посла, она сумела вовлечь князя в шахматную партию.

В другом народном эпосе Катерина Микулишна, жена купца, за игрой в шахматы влюбилась в молодого человека по имени Чурило. После того как он трижды обыграл ее и выиграл у нее 300 рублей, она заплакала от горя.

В обоих этих случаях умение женщины играть в шахматы переплетается с ее романтическим интересом к мужчине, мужу или потенциальному любовнику. Авторы, предположительно мужчины, поместили шахматное мастерство женщины в рамки рассказов о супружеской верности или любовной измене, почти как оправдание ее мастерства. С нашей точки зрения, это лишь доказывает, что в прошлом российские женщины играли в шахматы и считались достаточно хорошими игроками, чтобы сражаться с мужчинами.

Другие примеры поединков между мужчиной и женщиной можно найти в народных песнях XVI и XVII веков. Традиционная тема этих песен – шахматный поединок между «красной девицей» и «удалым добрым молодцем», в котором девушка обычно одерживает победу. Действие одной из этих песен происходит в Архангельской губернии, где занимались своим ремеслом знаменитые холмогорские резчики по шахматам:

<…> Меж ими-то красна девица;
Она гораздна была играть в шахматы,
Обыграла удалого добра молодца.

В другой песне под названием «Худа жена, жена умная» рассказывается о паре, играющей в шахматы в ранние годы их жизни. Муж с нежностью вспоминает:

А ведь жили мы с тобой да близко по́близку,
Вместе грамоте с тобой училися,
А играли мы с тобою в шашки-шахматы,
Да во тее ли во илеи во немецкие.

В этих текстах шахматы изображаются как гармоничное домашнее развлечение, популярное среди простого народа.


Мэрилин Ялом
Рождение шахматной королевы. Власть и триумф женщин, правивших на доске и в жизни

В конце концов съезд принял программный раздел доклада женщин. Однако, на следующей неделе он был опубликован в «New Left Notes» рядом с «карикатурой, изображавшей девушку в больших серьгах, мини-платье и чулках, держащую плакат с надписью: "Мы хотим свои права прямо здесь и сейчас"»


Элис Эколз
Осмелившиеся быть плохими. Радикальный феминизм в Америке 1967-1975гг

Весной 1966 года появились первые признаки зарождающегося феминизма. Наоми Вайсштайн вела женские курсы в Чикагском университете, а Хизер Бут организовала женский семинар на конференции анти-призывников (также у радикальных женщин была популярна знаменательная статья Джулиет Митчелл «Женщины: самая долгая революция» [100]). Зимой и весной 1967 года в «New Left Notes» были опубликованы статьи Джейн Аддамс, Хизер Бут и Франсин Сильбар, в которых они атаковали некритичное отношение Движения к половым ролям. Но это были отдельные индивидуальные протесты. Всё изменилось, когда радикальные женщины подняли вопрос о половом неравенстве на национальном съезде SDS в июле 1967 года в Энн-Арбор. На этот раз риторика и анализ были совсем другими, что отражало огромные изменения, произошедшие с 1965 года. И встречены они были гораздо холоднее.

«Семинар о женском освобождении» тщательно проработал анализ и серию требований для представления съезду. Доклад был написан Джейн Аддамс (возможно, самой влиятельной женщиной в союзе «Студенты за демократическое общество» (SDS)), Элизабет Сазерленд (бывшей участницей группы «Студенты за демократическое общество» (SNCC)), Сьюзан Клоук и Джин Пик. В нём они заявляли следующее:

«Анализируя положение женщин в капиталистическом обществе, особенно в США, мы приходим к выводу, что женщины находятся в колониальной зависимости от мужчин, и потому мы считаем себя частью Третьего мира».

Они требовали государственных детских садов, доступных абортов, широкого информирования о контрацепции и разделения домашнего труда для освобождения женщин из кухонного рабства. Они утверждали, что подчинение женщин внутри SDS тормозит революционную борьбу, и рекомендовали SDS активную просветительскую кампанию по вопросу женского освобождения. Однако, после требования, адресованного мужчинам SDS, задуматься над своим «мужским шовинизмом», авторы закончили на примирительной, если не извиняющейся ноте:

«Мы стремимся к освобождению всех человеческих существ. Борьба за освобождение женщин должна быть частью борьбы за человеческую свободу. Мы понимаем, что нашим братьям будет тяжело справиться с мужским шовинизмом, и готовы взять на себя ответственность за то, чтобы помочь разрешить это противоречие. Свобода здесь и сейчас! Мы любим вас!».

Но это не помогло развеять опасения мужчин. Как только чтение доклада завершилось, один мужчина вскочил с места и предложил отделить анализ от резолюций, с тем, чтобы вынести его на обсуждение и голосование. В ответ председатель съезда ответил отказом.

«Зал взорвался возмущением. Мужчины кричали, спорили, ругались, протестовали. Но женщины были непреклонны <…> и единодушны. <…> Когда кто-то предложил, чтобы в обсуждении этого вопроса принимали участие только женщины, послышались аплодисменты. Некоторые мужчины были в ярости. Они считали этот анализ идиотизмом».

Вскоре после съезда ветеран «Студентов за демократическое общество» Дон Маккелви написал, что

«…мужчины шумели, тупили в вопросе чёрного национализма и протестовали против закрытой для редакции резолюции женщин, на том основании, что она противоречит демократии прямого участия».

По словам Маккелви, реакция мужчин продемонстрировала «существование поистине порочной и глубоко укоренившейся системы половых каст». Хотя большинство высказывавшихся мужчин, «соглашались, что женщины являются жертвами сексуальной кастовой системы», они, тем не менее, сочли аналогию с Третьим миром абсолютно неуместной. По словам Эванс, определяя себя как часть Третьего мира, женщины пытались легитимировать свои требования. Эванс считает аналогию неудачной, но предполагает, что причиной бурного возмущения мужчин было их нежелание признать, что женщины, как и чернокожие, «имеют право на самоопределение». Другой причиной возмущения, возможно, было то, что анализ женщин ставил под вопрос легитимность мужчин как революционеров. Сначала чернокожие обвинили их в расизме, затем женщины — в мужском шовинизме, должно быть белые мужчины задумались о том, какую же роль они могут играть в борьбе.

Судить о правдивости суждений – значит обладать властью, потому что доверие само по себе можно назвать формой власти. Тем не менее мы пользуемся этой властью весьма неосмотрительно – и как общество, и как личности. Это касается даже людей с самыми благими намерениями, в том числе лояльных к #MeToo.

Сами того не заметив, мы попали под влияние сил, образующих, как я его называю, комплекс доверия. Эти силы искажают наши суждения, заставляя больше доверять подозреваемым, чем жертвам.

Женщины сталкиваются с недостатком доверия гораздо чаще, и такие ситуации приносят им крайне негативный опыт. В то время как мужчины, защищенные более высоким статусом или положением, пользуются полным доверием общества.

Есть два основных фактора, формирующих комплекс доверия. Первый – это культура. Эта общая система смыслов, какими бы спорными они ни были, до самых глубоких слоев пронизана комплексом доверия. Социальный антрополог Адам Купер определяет культуру как «совокупность идей и ценностей, коллективный склад ума». Хотя наша общая система смыслов может казаться раздробленной, она все же существует. Важно здесь то, что эту культуру нельзя изолировать от социального контекста, определяемого резким дисбалансом сил. В историях, которые я расскажу, иерархии, неравенство, уязвимость и привилегии играют ключевую роль.

Наша культура преломляется через поведение и взгляды людей. И в следующих главах вы увидите, что само общество подпитывает комплекс доверия. Люди, работающие в определенных системах, влияют на распределение доверия. Полицейские, представители школьных администраций и главы компаний займут важное место в этом исследовании. Но поддерживают жизнь комплекса доверия и наши друзья, соседи, родители и коллеги. Никто из нас не может выйти за пределы культурных норм или избежать их влияния на свои представления.

Культурная психология рассматривает человеческую психику как одновременно и продукт культуры, и ее создательницу. Когда дело доходит до комплекса доверия, индивидуальная психология отражает и подпитывает коллективную реакцию на обвинения в насилии.

Нравится нам это или нет, но мы все «маринуемся» в одной культурной бочке. Некоторые из нас знают о влиянии этой силы больше, чем другие. Некоторым удается осознать и проработать простейшие ошибки и предубеждения. Кто-то опирается на опыт сексуальных домогательств, которые также влияют на принятие решений о доверии. Многие из нас серьезно задумались о насилии, его причинах и последствиях, прочитав многочисленные истории под хештегом #MeToo. Но ни у кого нет иммунитета к культурному влиянию – даже у тех, кто сам пережил насилие.

Закон – еще одна важная движущая сила комплекса доверия. Мы часто забываем про одну из его главных функций – формирование общественных ценностей и позиций.

«Закон действует даже тогда, когда мы этого не замечаем», – пишет правовед Наоми Мезей.

По ее словам, во всех наших отношениях, в том числе интимных, правовые нормы устанавливают «фундамент, на который мы опираемся, принимая решения о жизни и собственной идентичности».

Эти нормы очень обширны: правовая система похожа на лабиринт. В нее входят и уголовные законы, которые определяют наказание за конкретный вид поведения, и законы, запрещающие определенные формы дискриминации, и интерпретирующие законы судебные заключения, и нормы, определяющие допустимые в суде доказательства, и процедуры рассмотрения гражданских и уголовных дел. Эти источники права принципиальны для формирования комплекса доверия.

Поскольку закон встраивается в культурный контекст, он выявляет проблемы, которые иначе можно было не заметить. Но, как заметила социолог Сьюзен Силби, «закон не просто отражает или кодирует сложившиеся естественным образом нормы». По ее мнению, закон также сам создает культуру:

«Закон – это часть культурных процессов, которая играет огромную роль в формировании социальных отношений».

Закон обнажает комплекс доверия, одновременно его укрепляя.


Дебора Туэрхаймер
Обвиняя жертву. Почему мы не верим жертвам и защищаем насильников

#однафеминисткасказала

Институт семьи устроен с той целью, чтобы мужчина чувствовал себя в два раза сильнее, а женщина в два раза слабее.

Что касается конкретного человека, основным объектом внимания нутрициологов в Британии и США оставалась домохозяйка – та же фигура, которой начиная с середины XIX века уже на протяжении поколений занимались специалисты по гигиене и ведению домашнего хозяйства. Теперь кухня ее превратилась в лабораторию, а ее представления о питательных свойствах каждого продукта необходимо было совершенствовать, чтобы обеспечить процветание семьи. В итоге ее работа, по сути, была объявлена отдельной профессией. При этом упор на семью как основное место применения усовершенствованных практик готовки и питания формировался одновременно с новым упором на телесное благополучие каждого отдельного человека. Диетологи и гуру здорового образа жизни появились в конце XIX века и здравствовали весь век XX-й (и никуда не делись в начале XXI-го). Они апеллировали к стремлению каждого отдельного человека освободиться от лишнего веса и многочисленных проблем со здоровьем. Вскоре после открытия витаминов в магазинах Великобритании и США появились первые продукты, которые рекламировали как обогащенные витаминами. Первое обогащенное витаминами искусственное детское питание поступило в продажу уже в 1928 году. В то же время – и до самого конца 1930‑х – продукты, которые сегодня считаются вредными для здоровья, например кока-кола и сигареты, продавались под маркой оздоравливающих. Тогда, как и теперь, их якобы целительные свойства помогали и рекламному, и сельскохозяйственному бизнесу набивать карманы.


Бенджамин Вургафт, Мерри Уайт
Искусство вкуса. Кулинарная история человечества

На упаковках всех продуктов, которые продаются в супермаркетах, напечатана информация о пищевой ценности – причем далеко не всегда этот язык понятен обычному человеку. Это явление, как и заморозка, стало настолько обыденным, что мы часто забываем о его важности: мы живем в мире, где любой продукт принято разбивать на составляющие его элементы и питательные вещества, а сами мы привыкли получать советы по составлению рациона от официальных экспертов (или от авторов модных диет).

Как и в случае с заморозкой, сложновато представить себе мир без калорий, пищевых волокон, витаминов и других ярлыков, которые описывают пищевые свойства продуктов. При этом «наука о питании» сформировалась лишь в 1890‑е годы, расцвела и в лабораториях, и в других обстоятельствах, в которых у исследователей возникала возможность контролировать рацион всех участников ситуации, – например, на передовой военных конфликтов. Разумеется, когда мы сегодня думаем о «калориях», мы обычно забываем исходный смысл этой величины: объем вещества, который при сжигании выделяет столько энергии, сколько нужно, чтобы поднять температуру одного грамма воды на один градус Цельсия.

«Калории» как понятие возникли не в нутрициологии, а в попытках французских ученых постичь суть термодинамической энергии. Первыми составляющими пищи, которые обнаружили ученые, были белки, жиры и углеводы. Тогда было широко распространено использование калориметров (в них продукты сжигали и замеряли количество произведенного тепла). Многие из первых нутрициологов надеялись определить, какого минимального объема питательных веществ достаточно, чтобы поддерживать жизнедеятельность организма. Они хотели вывести количественный минимум нутрициологических стандартов – это помогло бы оказывать помощь беднякам, а еще они хотели содействовать эффективному использованию рабочей силы, часто – посредством просветительских программ для женщин, которые готовили и вели домашнее хозяйство. Аналогия между человеческим телом и машиной, к которой прибегали многие ранние нутрициологи, была отнюдь не случайной. Некоторые исследователи, например экономист Джон Аткинсон Гобсон, еще в 1890‑е годы предрекали, что «наука о пище» станет нормативной и будет формулировать законы питания.

В начале ХХ века были открыты витамины, недостаток которых приводил к «болезням нехватки» – бери-бери, пеллагре, цинге, и это породило новый виток экспериментов. До открытия витаминов нутрициология занималась прежде всего калориями – на этом понятии строилась термодинамическая модель метаболизма: пища поставляет энергию, тело превращает эту энергию в работу и одновременно восполняет собственный дефицит. Внезапно возникла конкуренция между нутрициологами, занимавшимися вопросами энергообмена, и нутрициологами, исходившими из нового биохимического представления о еде как источнике витаминов. Теперь важным параметром считалось не только количество, но и качество пищи, и понятие о «достаточном питании» начало изменяться.

Я ушла из газеты, в которой работала, и теперь, по крайней мере на данный момент, мне не нужно искать другую работу по найму. Стать профессиональным писателем и зарабатывать этим на жизнь — это то, о чем я мечтала долгое время, но никогда не смела верить, что это действительно может произойти. Как и (почти) все, я годами жила в состоянии хронического недосыпа, охая и стеная, когда каждое утро выключала будильник, стараясь выкроить любое свободное время. Поэтому я знаю, как мне повезло оказаться в таком положении — даже если, несколько неожиданно, я обнаружила, что мне не хватает сопричастности к команде.

Но теперь я также вижу, что требования трудовой жизни избавляли меня от необходимости задаваться многими экзистенциальными вопросами. Будучи шеф-редактором, я была слишком занята переписыванием одной статьи за другой, переживаниями из-за соблюдения ежемесячных дедлайнов, шутками с коллегами и поглощением офисных сплетен, чтобы у меня оставалось время на размышления о чем-то еще.

Когда «рабочий» элемент моей жизни исчез, оставив после себя зияющую пустоту, целая армия демонов десантировалась на дубовый паркет моей квартиры-студии и принялась неистово метаться, скрежеща зубами.

Тот факт, что я оказалась — к своему постоянному удивлению — именно там, где всегда хотела быть, кажется, особенно раззадорил моих новых соседей с раздвоенными копытами. Нет ничего лучше, чем когда всё, о чем ты мечтал, преподносится тебе на блюдечке с голубой каёмочкой, чтобы всколыхнуть все твои сознательные или бессознательные тревоги:

вину (Почему я, а не другие люди?);

сомнения (Действительно ли цель жизни в том, чтобы сделать себя счастливыми?);

запреты (Как именно нам следует заниматься этим поиском счастья?);

чувство фальши (Я не сделала ничего, чтобы заслужить это, всё это — большая ошибка);

искушение заняться самосаботажем (А что, если я просто ничего не буду делать? Как насчет того, чтобы посмотреть все четырнадцать сезонов того сериала, прежде чем вернуться к работе над книгой?);

и прочие смешанные страхи (Это слишком хорошо, чтобы длиться долго, обязательно случится что-то ужасное; мне и так уже много дано, рано или поздно это должно закончиться; жизнь не может продолжать быть ко мне так добра)...

Наряду с этим я остро осознаю, как мне повезло оказаться в таком положении, и прихожу в ярость от того, что, по-видимому, не способна просто наслаждаться этим (Как глупо и непристойно выдумывать себе проблемы, когда твоя жизнь так комфортна). Я не только чувствую вину — я чувствую вину за то, что чувствую вину.


Мона Шолле
Сопротивление чувству вины: что мешает женщинам двигаться вперёд

#однафеминисткасказала


Вовлечение патриархального государства в вопрос абортов ясно даёт понять, что как тела и как трудовой ресурс мы в конечном итоге этому государству принадлежим. Права плода означают, что государство может приговорить беременную женщину к девяти месяцам тяжёлого труда и к бесконечным проблемам, которые последуют за беременностью и родами. Наши тела держат в заложниках, и человеческое право сказать "нет" отрицается.

Я рада, что мои родители не выбросили и не утилизировали всё подряд по методу Кондо, а сохранили мои письма и подарки, которые сегодня не просто меня радуют, но и позволяют мне по-новому взглянуть на собственное детство. Несмотря на критику, я решила разобрать по методу Кондо кухню и отобрать вещи, от которых не исходит никакой радости. И, конечно, я много чего нашла; итог стоит теперь на моем кухонном столе. Однако я не собираюсь выбрасывать эти вещи с типичной для Кондо яростью: я лучше отдам их людям, которым они, возможно, пригодятся.


Изабель Грав
В другом мире
Заметки 2014–2017 годов

Столь много обсуждаемая сейчас в лайфстайл-прессе книга «Магическая уборка» Мари Кондо является, с моей точки зрения, настолько же бредовой, насколько полезной, но в первую очередь симптоматичной для нашего времени.

Ее советы по уборке восходят к анимистическим представлениям о том, что вещи живут своей внутренней «жизнью». Она выступает за то, чтобы встречать вещи, словно человека. Каждый предмет в хозяйстве нужно внимательно рассмотреть и лишь потом принять решение, выбросить его или найти для него особое место. То есть Кондо проповедует что-то вроде любовных отношений с безжизненными объектами, которые стоит либо продолжить, либо закончить. По ее мнению, нужно не просто время от времени расставаться с хламом, но один-единственный раз по-настоящему провести уборку по ее системе, которая – как она обещает своим читатель*ницам – сообщит новый взгляд на жизнь.

Ее книга нацелена на западную аудиторию: благодаря уборке и сортировке в своих заставленных вещами квартирах люди должны вновь обрести (фантазийное) чувство контроля над своей жизнью. По моему опыту, этот психологический эффект уборки действительно существует. После нее мы чувствуем себя более упорядоченными, легкими, как будто лучше понимаем свою жизнь. В связи с тем, что квартиры в крупных городах становятся всё меньше (и всё дороже), Кондо, по сути, призывает своих читатель*ниц подстроиться под эту неприемлемую ситуацию и просто избавиться от бόльшей части своего имущества, прежде всего от одежды и книг.

В качестве метода отбора она предлагает поразмыслить, приносит ли та или иная вещь радость. Словно размещенные в шкафах и на полках вещи – это люди, и нужно разобраться, хорошо ли нам с ними и привносят ли они в нашу жизнь тепло. Я воспользовалась этим методом и обнаружила, что, задавая себе этот вопрос, действительно легче расставаться с вещами. Дурацкие подарки, от которых вы раньше не решались избавиться, теперь можно выбросить с легким сердцем.

К сожалению, для книг у Кондо нет отдельного метода; мысль, что книги могут быть рабочим инструментом (например, для ученой), не приходит ей в голову. Поэтому она советует избавиться как минимум от двух третей всех книг. Если бы я так грубо обошлась с моей библиотекой, то мне пришлось бы отказаться от моего способа работы с прочитанным. Передача одежды, например детям или нуждающимся, также у нее не предусмотрена. Вопрос, который я регулярно себе задаю, – а не подойдет ли однажды мой гардероб дочери – для Кондо является всего лишь откладыванием решения проблемы. Ведь вместо того, чтобы избавиться от вещей, их можно нечаянно сохранить.

Но, кажется, с одержимостью уборкой эта книга несколько перегибает палку. К примеру, Кондо уверяет «последователь*ниц» ее метода, что их жизнь сразу улучшится, как только они избавятся от «вещевого шума». Она предлагает фокусироваться лишь на микроуровне – на доме, негласно исходя из того, что с макроуровнем всё равно ничего не поделаешь. В ситуации, когда большинство смирились с тем, что в обществе они ничего не в силах изменить, Кондо советует им предпринять радикальные изменения у себя дома. Всю бунтарскую энергию нужно направить на собственный дом, который нужно бессердечно опустошить, как будто частная сфера никак не связана с социальной реальностью. В самом конце Кондо предлагает разобраться с семейными архивами (такими, как фотографии или письма), так как – по ее мнению – с ними легче расстаться, когда уже понимаешь суть предложенного ею метода. Даже воспоминания подвергаются у нее жесткой сортировке, как будто можно жить только здесь и сейчас.