У Венди Браун есть замечательное эссе Freedom's Silecnes (2025), где она размышляет о том, как современная культура признания постепенна превращается в бесконечный поток слов о нас самих — в эдакую нескончаемую исповедь.
Скажем, есть у нас идея, что если угнетённые заговорят, они станут свободнее. Но эта логика предполагает, что речь относится к молчанию так же, как свобода к угнетению. Браун считает такое противопоставление слишком поспешным. В речи всегда есть молчание, а в молчании всегда есть смысл.
Мне здесь вспоминается музыкальная метафора. Пауза в произведении не противостоит звучанию. Напротив, именно она создаёт форму, напряжение и ожидание.
Так и с речью. Когда мы начинаем говорить о чём-то одном, мы неизбежно перестаём говорить о чём-то другом. Каждое высказывание создаёт новые зоны молчания.
Проблема для Браун не в самом акте говорения — она прекрасно понимает политическую важность разрушения навязанных молчаний. Проблема возникает тогда, когда разрушение молчания становится самоцелью. Когда кажется, что главное — как можно быстрее высказаться, сделать публичным любой опыт, превратить его в свидетельство.
Но, как ещё показывал Фуко, исповедь вполне может быть не только практикой освобождения, но и техникой управления. Истории, которые мы рассказываем о себе, способны не только освобождать нас, но и закреплять за нами определённые роли.
Опасность состоит в том, что опыт страдания может начать определять субъекта целиком. Наши раны становятся нашей идентичностью. Истории, которые мы рассказываем, начинают властвовать над нами.
И тогда возникает неудобный вопрос: а что, если некоторые вещи вообще не должны становиться публичными?
Неужели мы настолько свыклись с тем, что за нами наблюдают, что уже не чувствуем себя по-настоящему существующими, пока сами не превращаем свою жизнь в предмет наблюдения и отчёта?
Пожалуй, одна из самых интересных мыслей Браун заключается в том, что свобода требует развития двух навыков одновременно: умения говорить и умения молчать. Причём молчать не потому, что тебя заставили, а потому, что не всё должно становиться объектом публичного внимания, классификации и регулирования.
Can you hear me, Major Tom?
Can you-