Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин. Так ли это, по вашему мнению?

Мария Чуйкова: Мне кажется, это так. Советское общество было патриархальным и сегодняшнее во многом на него похоже. Андерграундный круг, разросшийся в 1980‐е годы, занимался построением собственного социума внутри чуждого и враждебного. И для того, чтобы существовать, были включены защитные механизмы, очевидно, они были сформированы по патриархальному принципу.

ОА: Осознавали ли вы, что в сборниках МАНИ от лица экспертов-теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, Владимир Сорокин? Почему так?

МЧ: Это не осознавалось изнутри. На пол авторов теоретических текстов не обращали внимание, потому что не это было важным, а сам дискурс (речь идет о времени тотального советского «искусствоведения»). Я могу комментировать 80‐е годы, тогда уже появились журналы «А – Я», «Мулета», «Континент» и другие, там были тексты Маргариты Тупицыной, потом появилась Сабина Хэнсген и так далее. К тому же, может быть, в дискурсе женщины и не участвовали, но были прекрасными художницами. Например: Надежда Столповская, Ирина Нахова, Мария Константинова, Елена Елагина, Вера Митурич-Хлебникова. Из старшего поколения – Лидия Мастеркова. Были творческие пары: Макаревич–Елагина, Абалакова–Жигалов, «Перцы». В этом закрытом сообществе разделения на пол вообще не ощущалось. Феминистику стали обсуждать, когда Виктор и Маргарита Тупицыны приехали из Америки в Москву во второй половине 90-х и стали эту тему активно продвигать. Анна Альчук заинтересовалась идеей феминизма и стала делать феминистские выставки, то есть это был дискурс, привезенный из Америки в наш круг. Декларируемая советской властью свобода женщин, равенство их с мужчинами, и эта государственная эмансипация была в нашем кругу признаком официоза, против которого мы были настроены.

ОА: Замечали ли вы, что в сборниках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключение – Ирина Нахова (авторский текст к инсталляции «Комнаты»), Сабина Хэнсген (фотографии без текста), ваше имя как упоминание в тексте Сергея Ануфриева, Людмила Скрипкина (как имя в атрибуции работы) и Наталья Абалакова (как единственный соавтор текста). Женщинам не было интересно писать тексты?

МЧ: Надо понимать, что мы сейчас обсуждаем круг художников-концептуалистов, а не философский круг. Многие художники из этого сообщества – и женщины и мужчины – не писали теоретические тексты. Вы привели имя Милы Скрипкиной, соавтора Олега Петренко из группы «Перцы» – они оба не писали текстов и делали прекрасные работы.

ОА: Никита Алексеев говорит, например, о том, что, на его взгляд, существовало негласное разделение труда – мужчина теоретик, женщина – художник, соавтор.

МЧ: Да, даже у нас в группе «Медгерменевтика» все 10 лет действительно писали только мужчины, то есть Лейдерман, Ануфриев и Пепперштейн, создавали художественные проекты и в первую очередь дискурс. Когда Лейдерман ушел из группы, старшим инспектором сделали Володю Федорова (Федота), и он дискурсом тоже не занимался. У меня, в этой интенсивной творческой деятельности, совершенно не было претензии влезать в теоретизирование.

ОА: То есть ваше неучастие в дискурсе объясняется отсутствием амбициозности?

МЧ: Отсутствием интереса к этому.

ОА: Осознавался ли вами текст в качестве средства фиксации дискурса?

МЧ: Естественно, осознавался.

ОА: То есть неучастие в нем художниц было сознательным? Они понимали, что текст – средство «застолбить» себя в истории искусства, но сознательно не делали этого?

МЧ: Надо понимать, что в то время «история искусства» была другая, возможно, что в той истории был исключительно «мужской» дискурс.


Олеся Авраменко
Гендер в советском неофициальном искусстве
Интервью с Марией Чуйковой